Читаем Падение Икара онлайн бесплатно

Второй век до новой эры. Власть в Риме захватил беспощадный диктатор Сулла. Он жестоко преследует своих противников, все неугодные занесены в особые списки — проскрипции, и каждый из них может в любой момент поплатиться жизнью. С драматическими событиями той поры тесно переплелась судьба главного героя повести — маленького Никия.

О его приключениях, жизни, полной лишений, вы прочтете в этой книге. Написала ее Мария Ефимовна Сергеенко, доктор исторических наук, автор многих научных трудов» по истории древного мира.

В маленьком кабачке, стоявшем недалеко от пристани на Тибре, было, по обыкновению, людно и, против обыкновения, тихо. Высокий легионер с повязкой на лице и рукой на перевязи задумчиво глядел куда-то вдаль, позабыв о колбасе, которая стояла перед ним в маленькой мисочке и чуть дымилась; несколько человек, расположившись около круглого большого стола, неторопливо потягивали дешевое кислое вино из ватиканских виноградников, перебрасываясь иногда короткими фразами; в темноватом углу жевал хлеб с луком старик в темном плаще, и только группа совсем юных матросов-греков без умолку болтала, живо и весело, напоминая стайку слетевшихся вместе беззаботных воробьев.

Дверь[1] отворилась. На вошедшего оглянулись да так и не отвели глаз. Был он среднего роста, прям и широкоплеч, но лицо его, исполосованное глубокими шрамами, все в рубцах и рытвинах, с перебитым носом, казалось страшной маской, а не лицом живого человека. Только у маски были умные, внимательные глаза, а улыбка, с которой вошедший поздоровался с сидевшими, была доброй, ласковой и печальной.

Греки со свойственной их народу деликатностью опустили глаза и затараторили с преувеличенной быстротой и деланным жаром; сидевшие вокруг стола потупились.

Легионер не сводил глаз с вошедшего, и, когда тот, взяв со стойки миску с бобами (брал ее он левой рукой: пальцы на правой были скрючены и не разгибались), огляделся, где бы сесть, он встал и приветливым жестом пригласил его за свой столик. Незнакомец поставил миску, но не сел. С минуту оба глядели друг на друга и затем кинулись друг другу на шею.

Несколько минут и тот и другой молчали. Первым заговорил легионер:

— Мус, друг, земляк! Жив, жив! Вместе бились с кимврами, в одной палатке жили! Мне сказали, что ты убит под Верцеллами. Будто видели, как какой-то кимвр хватил тебя топором.

— А я считал, Мерула, что тебя нет в живых. Хотел даже под Венафр[2], к твоей хозяйке, наведаться, про тебя расспросить.

— Мус, скажи, кто…

Но Мус уже не успел ответить. Около них столпились и жадно слушали моряки-греки. Один из них почтительно поклонился воинам:

— Не посетуйте на нас, чужестранцев, расскажите нам о кимврах. В Греции у нас чего только о них не говорят! Не знаешь, чему и верить. Рассказывают, что это великаны, потомки титанов, тех, которые пошли на борьбу с самим Зевсом. И будто земля раскрылась и они вышли из самой ее глубины…

— Мус, расскажи им. Тебе всегда надо было все знать; я помню, ты в лагере всем старым солдатам житья не давал, постоянно расспрашивал про кимвров…

— Да, расспрашивал… и на собственной шкуре узнал. Высокие они очень, это правда, вдвое выше меня, а так — такие же люди, как и мы с тобой, грек. И вышли они вовсе не из земли: прогнало их с родных мест море. Жили они где-то далеко-далеко на севере, на берегах моря, и море это вдруг пошло на них, залило всю землю. Им пришлось уйти, и они отправились всем народом, с женами, детьми, со стадами искать себе пристанища. Всю Европу прошли. Земли много, лежит она вот перед ними, а поселиться негде: отсюда гонят, оттуда гонят.

— Кто тебе все это рассказал, Мус?

— Погоди, Мерула, узнаешь. Просили они у нашего сената дать им земли; обещали жить мирно, верно служить в наших легионах. Так бы и было: у них в обычае слово свое держать крепко. Куда там! Чтоб римский сенат землю дал! Он бы и воздух рад себе забрать! Пришли они в нашу провинцию — к этому времени подошли к ним их родичи, тевтоны, и еще какое-то племя, — начали грабить, конечно. Выступило против них наше войско, и разбили они его в пух и прах: от десяти легионов горсточка осталась. Кимвры направились в Испанию, а тевтоны рассыпались по всей Галлии. Что там было! От деревень и хуторов только кучи золы остались. Кто успел убежать в города, тот и уцелел. Да как уцелел! Что творилось по городам! Сидят люди в осаде; съели все, что можно; голодают, а сдаваться не хотят. И вот перебьют всех, кто сражаться не может — женщин, стариков, детей, — и едят их мясо. Мне старик галл рассказывал. Высокий, крепкий, как дуб, рассказ ведет ровно, голос не дрогнет, только руки так стиснул, что пальцы побелели. Он все это своими глазами видел… Детей лишился. А я слушал и плакал, открыто плакал… Людей жалко, страну жалко.

Греки слушали затаив дыхание. Рассказ захватил их; взволнованные, потрясенные, они, казалось, сами готовы были заплакать.

Мус продолжал:

— С тевтонами покончил Марий; уничтожил их при Секстиевых Водах[3]. А кимвры пошли на Италию; в Испании, говорят, пришлось им круто. Перевалили через Альпы всем скопом, с женами, с детьми, с обозом, со стадами и собаками. Начальник наш, Катул, разумный человек и осмотрительный, стал так, чтоб закрыть им проход через Атезис[4], не пустить через мост. Стали они в горах, недалеко от нас. Смотришь на них, бывало, и залюбуешься. Не хочешь, а залюбуешься! Выйдет такой молодец, золотоволосый, голубоглазый, улыбка до ушей, разденется на снегу, на льду догола, взберется на утес повыше, покруче, сядет на свой щит и летит вниз. Кругом пропасти, чуть в сторонку — костей не соберешь, а он хохочет во все горло, своей удали радуется. Товарищами бы таких иметь… Позабавились они, позабавились и решили перейти реку. Мост под крепкой охраной. Что им мост? Словно ураган налетел с гор: деревья, вывернутые с корнями, огромные камни, глыбы земли — все полетело в реку, они решили ее запрудить. Не люди — неслась буря и по дороге крушила все. Мы не выдержали: побежали. И по всей долине Пада[5] захозяйничали кимвры. Грабили они и жгли, как им хотелось. Посмотришь, бывало, в одну сторону — небо черно от дыма, посмотришь в другую — то же самое; на третью и повернуться не захочешь. Из людей, кто успел добежать до города, только и жив остался. Не приди в конце весны Марий с войском, от всей Италии осталась бы пустыня. Он с Катулом и разбил кимвров под Верцеллами.

— А где это Верцеллы?

— Это маленький городок в верховьях Пада. Кругом равнина. Место это для боя согласно выбрали Марий и Бойориг, царь кимвров.

— Как — согласно? — ахнули греки.

— Бойориг подъехал к римскому лагерю с несколькими всадниками, вызвал Мария и предложил ему назначить день битвы и выбрать для нее место. Вместе и выбрали.

— А жестокий бой был?

Мус молчал, глядя перед собой ничего не видящими глазами. Он не видел ни пасмурного лица Мерулы, ни греков, жадно слушавших рассказчика, ни тех, кто пил за круглым столом, а теперь тоже сгрудился около, чтобы послушать: на него опять двигались грозные всадники в шлемах, украшенных чудовищными оскаленными мордами, в сверкающих панцирях, с белыми щитами; опять стеной вырастала страшная пехота, в первых рядах которой воины связали себя цепями, чтобы не сойти с места. Они и не сошли с него.

Наконец рассказчик очнулся.

— Мы опрокинули их, и они, те, кто уцелел, бросились назад к своему лагерю. Мы — за ними; я — среди первых. Лучше бы мне в жизни не видеть того, что я увидел! Они поняли, что все пропало, что им не уйти от рабства и плена, и стали избивать друг друга. Стоит молодая женщина, обнявшись со стариком. Она хватает у него меч и всаживает ему в горло, отцу, наверно, а потом себе. Мужчины наденут себе на шею петлю, привяжут веревку к рогам впряженных волов и хлестнут их… изо всей силы хлестнут. Волы сорвутся с места, тащат их. За одной повозкой другая, третья, давят людей. Детей бросают под колеса, друг друга закалывают, на дышлах вешаются. Ребенок передо мной в петле висит, хрипит. Я кинулся, перерубил веревку, и тут на меня как бросится женщина! Хватила меня кулаком по голове… Я ее как отброшу да и поскользнулся. Она опять на меня. Помню еще, руку мне будто шилом прокололо. А больше уже ничего не помню. Очнулся я в низенькой хижине. Меня нашла и подобрала одна старушка. Местные жители обходили поле битвы, помогали подбирать раненых; кое-кого забирали лечить к себе домой… Как-никак, Италию мы спасли… Старушка жалела меня: очень уж был я обезображен. Говорила она мне, что лицо у меня было как кусок кровавого мяса. Она меня и лечила: прикладывала какие-то травы, чем-то поила. Она мне много про кимвров и рассказала. Чего только не знают старые люди! Лицо у меня, сами видите какое, и рука не действует. Хорошо, что я левша, а все уже не такой, как был, и уже не воин.

— И радуйся, что не воин! — проворчал Мерула. — А я вот был исколот, изрезан — и здоров, как медведь. Легче бы мне без рук, без ног остаться, чем воевать с италиками, со своими!

— Как — со своими! — возмущенно воскликнул один из тех, кто раньше сидел у круглого стола. — Они наводнят Рим, потребуют себе тоже дарового хлеба! Мы, римляне, покорили весь мир, мы его господа, и мы должны делиться нашими правами с италиками, которые у нас всегда были в подчинении?

— Подчинение подчинению рознь, — раздался спокойный голос, и из угла поднялся старик, которого до сих пор никто и не замечал. — В Италии живут разные племена, но между собой они родные и Риму родные. И раньше Рим это помнил. Италики у себя в своих областях, в своих городах были хозяевами, жили по своим законам и обычаям, а на войну шли вместе с римлянами, рядом бились за общее дело, рядом умирали. Ты сказал, — он повернулся к говорившему, — что римляне покорили весь мир. Да, а кто им помогал? Италики! Италики создали власть и могущество Рима, а что за это получили? Мы их зовем союзниками, а обращаемся с ними, как с покоренными врагами. Римский сенат вмешивается в их дела; житель одного города не имеет права взять жену из другого города, не может купить в другом городе ни земли, ни дома. Им не позволяют селиться в Риме. Наши магистраты бесчинствуют в их городах. Наши лучшие люди давно видели все эти несправедливости и предлагали сделать италиков действительно союзниками, дать им права римского гражданства. Их не слушали. Что вышло? Италия будет залита кровью… Уже залита. Я час на всех вас глядел: у вас у всех на душе кошки скребут. Год назад сидели бы вы так? Вы бы хохотали во все горло, кричали бы так, что вас в Остии было бы слышно. А сейчас — у кого из вас сын на войне, у кого родные в тех местах, которые захвачены италиками. У меня самого сын служит под командой Мария! Дочь была замужем в Аскуле… Жива она? Убита? В Аскуле ведь всех римлян перебили. А за что? Чем они виноваты? Вот и расплачиваются невинные за глупость и жестокость сената.

— А где это Аскул? — живо спросил маленький грек.

— Есть ли что на свете, чего бы греку не хотелось узнать! — полунасмешливо, полуласково вмешался Мерула. — Это городок в Пицене[6]. Сенат пронюхал, что в Италии неспокойно, и разослал повсюду своих людей проверить и проследить, нет ли где заговора. Не знаю, с чего началось в Аскуле, только творилось там что-то страшное.

— Проконсул[7], которого туда послали, удостоверился, что италики отправляют своих детей — один город другому: обмениваются заложниками. Прибыл он в Аскул как раз в тот день, когда жители праздновали свой годовой праздник и собрались все в театре. Он явился туда и повел себя по обычаю римских магистратов: «Рим сотрет вас с лица земли! Да как вы смеете!.. Покорность — вот ваш долг!» Ему и показали покорность: и его и всю его свиту разорвали в клочки, а потом кинулись на римских граждан, кто жил в Аскуле. Говорят, всех перебили.

— И ты защищаешь италиков?

— Зло родит зло. И начало положили римляне.

— Да ты, старик, не италик ли сам? Ты шпионом затесался в Рим и не боишься говорить такие речи! — закипятился противник италиков.

Старик горько усмехнулся:

— Мне, сынок, седьмой десяток пошел, старику бояться нечего. А римлянин я или италик, это ты можешь узнать лично. Выйдешь отсюда, пройди вверх по реке, заверни во вторую улику и спроси там учителя Бетулу. Всякий покажет и всякий расскажет… Прощай, хозяин! Прощайте, воины, и вы все. Счастливого плавания, мореходы!