Читаем Отторжение онлайн бесплатно

Сегодня утром я повернул камни на своём перстне так, что сверху оказались сапфиры. Это был сигнал окружающим о том, что шеф в дурном настроении. В моей фирме теперь каждый знал, что первым делом нужно смотреть на перстень. Я его и заказал специально — чтобы никто из сотрудников ненароком не попал под горячую руку. А, следовательно, не остался обиженным.

Встать не с той ноги может каждый — здесь нет греха. Да и на дню настроение может не один раз смениться. Я, как только перестаю ненавидеть весь белый свет, сразу перевожу наверх рубины. И тогда — милости просим! Я прохожу мимо секретарши Светланы Ружецкой, словно невзначай демонстрируя ей перстень. А она, в свою очередь, даёт отбой остальным. И в агентстве тут же начинается нормальная жизнь.

Это значит, что можно шуметь, разговаривать, хохотать, кататься по офису на креслах, пить кофе и даже пиво. А если есть в чём нужда, можно идти к шефу с просьбой. В «рубиновом» настроении он никому не опасен. Более того, приветлив и дружелюбен. Бывало даже, что сотрудники получали автомобиль в кредит, за счёт фирмы. Но для этого нужно было иметь давние и неоспоримые заслуги.

Дождливым сентябрьским утром я ехал с Фонтанки в Лахтинский разлив — на службу. Вокруг стоял серый туман, воняло выхлопами — даже на взморье. Руки болели так, что хотелось отломить их и выбросить. В черепе от такой погоды тоже было дымно. Раздражало всё, даже вымершая площадь у станции метро «Чёрная речка». Листва, ещё по-летнему зелёная, блестела от дождя. Тихие сонные «сталинки» образовывали длинное ущелье улицы Савушкина. Меня начало клониться в сон, несмотря на две чашки кофе, выпитые дома за завтраком.

Теперь на службу меня возил Аркадий Калинин — дорогой друг и верный соратник. Три года назад он был тяжело ранен, и теперь мог работать только водилой. Аркаша не прошёл милицейскую комиссию, из-за чего очень загрустил и едва не запил. Пулю в спину он получил на Ланском шоссе именно по моей милости, когда сопровождал на «стрелку» с бандитами.

По счастью, Аркашка тогда выжил. И я тоже выкрутился из страшненькой ситуации, а потому смог предложить другу место в своей фирме. Более того, я предоставил ему возможность в рассрочку, за полцены, приобрести отличный «бумер». Тогда, по дороге на Ланское шоссе, я в шутку пообещал подарить Калинину свою «пятёру», когда куплю новую машину. И надо же — сбылось! Только не подержанную «Ладу» вручил ему на день рождения, а новую сверкающую иномарку…

Вот и Аркадий сник, молчал всю дорогу. Не знаю уж, что у него там произошло. Может, с женой поругался, и или просто нездоровится. Сегодня пятое сентября, а похоже на глубокую осень. Такие люди, как мы, много раз раненые и заштопанные, да ещё и контуженные, очень плохо на это всё реагируем.

Когда наш джип «Чероки» проезжал мимо поворота на улицу Оскаленко, Калинин буркнул себе под нос:

— Когда гаишников сегодня ждёшь?

— В одиннадцать.

Сейчас мне особенно не хотелось жить. Я мысленно посетовал на то, что ни один бандит не добил меня до конца. Лежал бы сейчас на Серафимовском кладбище, рядом с женой Ленкой. Там сейчас тихо, пустынно. Пахнет травой и землёй. Кругом надгробья, кресты, венки, еловый лапник. И вечный покой. Спи себе рядом с Еленой, как когда-то в постели. Палая листва под головой, а травушка щёки гладит. Ни клиентов, ни бандитов, ни гаишников. А ведь последние вполне могут зарубить мой бизнес, лишить доходов и любимого дела. И, кстати, сами же во всём виноваты.

Шелестят деревья, вороны каркают, дождик шуршит. Изредка громыхнёт электричка по одноколейке, и снова — ватная тишина. Навстречу простучал колёсами трамвай номер тридцать семь. Оба вагона почти пустые; в каждом по пять-семь человек. Там тоже стёкла обильно «плачут», как и у нас. Ну и тоска — ни вдохнуть, ни выдохнуть…

— Чем кончится, интересно? Смогут гаишники нагадить?

Аркадий, хоть и видел мой перстень, не удержался.

— Не знаю. Постараюсь договориться с ними.

Калинин скрипнул своей шофёрской кожанкой — чёрной, с сизым отливом. Она от прадеда перешла по наследству. Настоящий раритет, не какая-нибудь декоративная. Грубовато скроенная и небрежно сшитая, а стоит дорого. Только Аркадий ни за что с иней не расстанется — это семейная реликвия.

Новый трамвай — синяя «двойка» с рекламой мороженого «Валио» — был настигнут нами и без труда оставлен позади. Калинин покосился на мой перстень и умолк. Он знал мою вспыльчивость и отходчивость, а потому решил подождать до лучших времён. Я чувствовал себя двоечником, которого вызывают к завучу, а то и к директору школы. И если моя мать, царствие ей небесное, подписывала все замечания не глядя, то теперь я могу огрести по полной. И огребу, скорее всего, потому что у этих гаишников имеются связи где-то наверху.

Всю жизнь надо мной довлеет начальство. Старшие чины на таможне и в милиции. Режиссёры и постановщики трюков — на съёмках. Разрешительный отдел МВД, налоговые инспектора, государственная власть… И ни разу я не сумел доказать свою правоту, хоть и старался. Мог только уйти на другое место, и там лучше не становилось. И сейчас тоже…

Богат я, а что толку? Теперь отвечаю не только за себя, но за штат сотрудников. Если прикроют лавочку, все останутся без работы. И винить будут меня — не гаишников. Как тоскую я по пьянящей, яркой и залихватской бедности прежних лет, когда был свободен и смел. Я и сейчас не трус, но вынужден юлить и договариваться. Положение обязывает считаться с общепринятыми правилами, что для меня — хуже смерти.

Дождь припустил сильнее. Заблестел асфальт, к которому уже прилипли жёлтые листья. Я хотел напомнить Калинину о том, что пора включить дальние фары, но он сделал всё сам. Стало совсем темно — не то утро на дворе, не то вечер. Сначала проскочили какое-то длинное — на весь квартал — здание в два этажа. Поставить его на попа — получится небоскрёб. А так — только место занимает. Дальше мелькнул поворот на ЦПКиО, к буддийскому храму. Справа, перед зданием районной администрации, торчала уродливая, облезлая лиственница. Я в очередной раз удивился, почему её до сих пор не спилили. Она росла тут и во времена моего детства — когда мы ездили в парк кататься на коньках.

Тогда я был другим. На что-то в жизни надеялся. Набежала тучка — и уплывёт; вновь засияет солнце. А теперь еду в тумане, который, похоже, никогда не рассеется. Вспоминал трамвай «двойку» тех лет — с синим и красным огнями, как мой перстень. А потом — разноцветные гроздья лампочек над катком. Как всё было просто, ясно, легко. Жили скромно, но не тяготились этим. Думали, что счастье обязательно придёт к нам. А оказалось, что из всей нашей тогдашней компании в живых остался один я. А им было бы сейчас не больше тридцати семи. Как на войне побывали…

Я видел, что Аркадий борется с собой, хочет о чём-то спросить. Ничего, подождёт. Он потом целый день будет отдыхать в ожидании новой поездки — играть на компьютере или смотреть телевизор в холле. А мне придётся, ещё до визита гаишников, разобраться с текучкой. Каждое утро началось с того, что Светлана составляла для меня перечень неотложных дел.

Аркадий с шиком свернул к подъезду агентства. Охранник Саша Бобков выскочил из дверей — в ночном камуфляже и в фирменном берете с нашивкой — эмблемой нашей фирмы. На поясе у него болтались кобура и электрошокер. Распахнув передо мной дверцу джипа, он встал навытяжку. Мне всё это совсем не нравилось, приходилось мириться. Раз я — директор, значит, надо терпеть. Тем более, мои ребята не станут ломать комедию перед нелюбимым шефом.

На крыльцо вышла и наша уборщица, мадам Ульянова. Она всегда улыбалась мне издалека, как родному. Я ей помог спасти сына от тюрьмы — оттого и почёт. Да ещё взял её в фирму после сокращения на работе. А, между прочим, мадам Ульянова окончила Саратовский университет имени Чернышевского. Это мне ещё и в плюс — даже уборщица с высшим образованием.

Пока, вроде, у них всё хорошо. Её сын, Владимир Ильич, теперь работает машинистом метро. Там за ним следят строго. Так что больше не напьётся и не устроит драку в чужом подъезде, как в тот раз. Теперь парню есть, что терять. Они с матерью долго жили в жуткой коммуналке, а теперь получили квартиру на Комендантском*. Так что полы драить мадам Ульянова умеет. Терпеть всякие неудобства — тоже.

Они с Бобковым увидели сапфиры на перстне и тихо слиняли. Я, одетый под чикагского гангстера, прошёл в приёмную. Плевать, что скажут гаишники — я сам себе хозяин. В раскрытое окно дул с залива влажный тёплый ветер; звенели планки жалюзи. В углу стоял пылесос «Ровента» — уборщица уже закончила свои дела. Если повезёт, я успею не только подготовиться к встрече с гаишниками, но и решить несколько мелких проблем.

План работы на день окончательно утверждали после доклада секретаря. Иногда я ошибался и автоматически называл Светлану Оксаной. Просто потому, что совсем недавно у меня в гостевом помещении проживало целое семейство из Москвы. Самая старшая сестра сидела в приёмной. Та, что помладше, была уборщицей. Именно её и заменила мадам Ульянова. Были ещё два маленьких брата, но они никем не работали.

Привёз я их из Москвы четверых, а уезжали уже пятеро. Моя бывшая секретарша родила дочь. Ребёнка нужно было регистрировать по месту прописки матери — в Москве. За это время Оксана обещала решить, стоит ли возвращаться в Питер. Может, надо устраивать свою судьбу в столице, если получится. Сказать честно, я скучаю. Мне не хватает «пяти олимпийских колец». Такое прозвище дали весёлой семейке в фирме, потому что имена всех пятерых начинались на букву «О».

Конечно, Оксана не была бы собой, если бы не попросила у меня какое-нибудь задание — на время вынужденного простоя. Она категорически отказалась от всякой помощи и пожелала получать деньги только за работу. Младших детей она держит строго, хоть и самой только исполнилось девятнадцать. И постоянно внушает им мысль о недопустимости халявы — в любом виде. И так получилось, что их семья сейчас работает на мою фирму — в полном составе.

Для этого дела требовались дети — как можно больше. Слежка за домом на Дружинниковской улице в Москве не должна была открыться раньше времени. А поскольку нужный дом находился недалеко от Звенигородки, где жило семейство Бабенко, можно было прогуливаться там с коляской сколько угодно. Что мои посланцы и делали — каждый день по два раза.

Одна из бандитских групп устроила явку в доме 11-а, где помешался магазин «Мишель». Сначала встречались непосредственно в торговом зале, а потом сняли над магазином квартиру. Теперь вот семейство Бабенко и болтается там подолгу — и с коляской, и без. Конечно, их подменяют и другие наблюдатели. Но всё равно ребята — молодцы. Кроме Оксанки, все малолетки. Но им пришлось рано повзрослеть. В октябре прошлого года они остались круглыми сиротами. Тогда же выяснилось, что Оксана ждёт ребёнка…

— Шеф, у вас в приёмной дама сидит. Уже час, наверное, — сообщил Бобков тоном дежурного первоклассника.

— Какая дама? — удивился я.

Неужели так равно явилась клиентка? Значит, дело важное. Возможно, что срочное. Тогда она должна хорошо заплатить. Если Бобков её не знает, она здесь никогда не бывала.

— Пиковая! Роковая женщина — сразу видно. Даже дрожь по позвоночнику…

Цели её визита охранник знать не мог. Первичный опрос осуществляла Светлана в приёмной. Там клиенты, как правило, и дожидались меня. Агенты теперь здесь не появлялись — в целях безопасности. Их принимали в деревянном лахтинском домишке. А там, где раньше обитало семейство Бабенко, теперь жила Светлана с дочерью Марьяной. Ребёнка не брали в детский сад до достижения трёх лет. В яслях малютка непрерывно болела, из-за чего Светлана лишилась прежнего места — в кассах «Аэрофлота». Оставалось дождаться конца октября и с лёгким сердцем отдать Марьяну в младшую группу.

Девчонка тихонько возилась в дальнем углу приёмной — одевала куклу «Барби» в бальное платье. Я привёз ей куклу со всем гардеробом. Моя дочка Лёлька уехала в интернат при элитарной дошкольной гимназии. В куклы она вообще не любила играть, но зато бегать с пистолетами и автоматами обожала. В интернате Лёльке так понравилось, что она не хотела уезжать и на выходные.

Дети в гимназии уже перезнакомились, и сейчас приступили к занятиям. Предметов было навалом, но Лёлька не жаловалась. И я был доволен — меньше времени останется на шалости. Пусть занимается аэробикой и учит языки — всегда пригодится. А внешностью её и так Господь не обидел.

— Пиковая дама? Старуха, что ли? — удивился я.

Как правило, пожилые люди мою фирму не жаловали, а меня называли рвачом.

— Да нет, лет тридцать пять.

— Что она сказала? — Я понятия не имел, кто это может быть.

— Говорит, что по личному делу. Не клиентка, а просто знакомая.

— Опиши её. — Мне стало совсем интересно.

— Рослая, яркая, эффектная. В китайском плаще нежно-изумрудного цвета. Внешность восточная. И фамилия на то же указывает…

— Она представилась? — Я уже узнал женщину. — Инесса Шейхтдинова?

— Да, именно! — обрадовался Бобков.

— На ней чёрные леггинсы и португальские туфли под крокодила?

— Точно!

— Она на машине? Ты показал, куда поставить?

— Да, на кремовой «восьмёрке». Загнали её на парковку, под навес.

— Ладно, иди, — разрешил я. — Тебе сейчас сменяться.

Бобков козырнул и быстро выбежал из коридора. А я отправился своей дорогой, прикидывая, что потребовалось Инессе Шейхтдиновой. Николаевой она так и не стала — несмотря на то, что вышла замуж за моего друга Сашка. Просто так, от скуки, она сюда не поедет. Значит, случай серьёзный.

В приёмной меня ещё не замечали, и потому разговаривали громко, свободно.

— Вот и загубили государство, потому что ещё двадцать лет назад плевали на безопасность!

Мадам Ульянова — в синем халате, галошах и резиновых перчатках — стояла посреди помещения. Около её ног, как живая, отдыхала «Ровента». Приёмная благоухала бактерицидным шампунем. Листья пальм покачивались от ветра — Светлана тоже открыла окно. Под одним из этих экзотических деревьев и сидела Инесса Шейхтдинова. Светлана Ружецкая несла свою вахту за секретарским столом.

— Вы думаете, за что меня в психушку засадили?

— И за что? — спросила Светлана.