Читаем Отщепенка (СИ) онлайн бесплатно

========== Нельзя ==========

Шмякнув замороженный квадрат зерна в тарелку, я аккуратно заливаю его водой из фляги, кладу поверх дешёвую таблетку-нагревашку и смотрю, как эта масса медленно набухает, превращаясь в сизо-жёлтое подобие каши. Раньше, рассказывали, крупу приходилось перебирать вручную. Когда попадались сорные семена или чёрные мелкие камни, их подцепляли пальцами и — хоп — в мусорку.

После третьей ложки едва размякшей безвкусной каши задираю голову к ночному небу, позволяя ветру выбить из-за уха несколько прядей. Круглая луна горит холодным белым светом — опять мне сегодня не спать, опять мне бездельно слоняться, заведённой полнолунием.

Половина каши не лезет в желудок: не стоило перед этим выпивать целую бутыль воды. Могу поклясться, что через час мне это аукнется — заурчу-забурчу от вновь подкатившего голода. Лучше пока не пересекаться с Эрастом, а то уже предвижу его ехидные комментарии.

Лёгким движением руки делаю взмах тарелкой, отправляя кашу в свободный полёт до ближайшего телевизора. Ну, или стиральной машины, разберёшь тут ночью, где что. Да и у крошечных фонариков, встроенных в мои очки-гогглы, стремительно уменьшается мощность. Поэтому я отключаю свет, поднимаю очки на лоб и глубоко вдыхаю характерный запах ржавчины.

Отщепенством не стоит гордиться, как начищенной медалью. Ни черта от этого толку.

Возможно, мне просто не повезло — когда я оканчивала последний класс лицея, в стране выдалось особо неспокойное времечко: каждый месяц в Столице вспыхивали протестные акции. Ради чего люди заполняли площади и проспекты? Причины множились, как клетки плесени: растущий уровень бедности, проворовавшиеся министры, беспредел чиновников, посягательство госбезопасности на личные свободы и смотрящий на это сквозь холёные пальцы господин Головецкий — наш глава государства, нечто сухопарое и седобровое. Властвовать он начал давно — за год до моего рождения, и всю свою жизнь я то и дело видела на экране Головецкое непроницаемо-строгое лицо — понимал ведь, что улыбка всегда будет прошита фальшью. Когда же настали беспокойные времена, а недоверие к власти достигло своего пика, Головецкий помрачнел ещё больше и заточил иглы на своих ежовых рукавицах.

Столкновения протестующих с силовиками уже не обходились без жертв. Особо ярые попадали под гвардейские пули, гвардейцев в ответку забивали озверевшие мятежники, а беснующаяся толпа топтала и тех, и других… Помню день, когда возвращалась в лицей после выходных, и видела, как апельсиновые машины-поливалки смывали кровь с мостовой. Или как нас, лицеистов, на несколько дней запирали в спальном корпусе, пока в центре чернили небо горящие покрышки. И среди незаправленных кроватей множились догадки, что на самом деле происходит в Столице и других городах — новостным сводкам мы с сотоварищами не верили, а доступ в сеть нам «заблаговременно» перекрыли.

Лицей наш находился под покровительством Головецкого, когда-то заложившего первый камень в его фундамент. Несмотря на излишний лоск и строгость правил, за годы я успела прикипеть к этому закрытому мирку с огромными интерактивными классами, бассейном, ядовито-голубеньким от химикатов, абрикосовым садиком и тёплыми спальнями под мягким розовым светом. Настолько, что не могла в одиночку засыпать на выходных, а выбираться в центр предпочитала только вместе с классом.

Когда же сверху приказали спасать неокрепшие умы юнцов, нахождение в лицейских стенах превратилось в пытку. Мало нам было висевших всюду угрюмых Головецких портретов (даже в душевой он взирал на нас из-под седых бровей, и попробуй только забрызгать стекло!). Отныне вместо необходимых мне иностранных языков всё больше времени стало уделяться урокам патриотизма. Весёлый компот нам выпал: каждодневные шесть уроков плюс два часа разжижающей мозг агитки.

Курчавая учительница естествознания вещала нам о былых славных подвигах, поминала являвшихся во время сражений ангелов и вражьи орды, львами удиравшие под нашим огнём; жирня доску, выводила фотографии чистеньких офицеров с россыпью медалей на парадных кителях, натуженно улыбающихся деятелей разных лет в окружении флагов-стягов-знамён, подрумяненных матерей-героинь, облепленных детишками, золочёного попа, которого умильно трепал за бороду сидящий у него на плечах мальчик-послушник, а под конец продемонстрировала и ставший притчей во языцех снимок Головецкого в короткополой панамке, потрошащего с деревенскими рыбаками пойманных пескарей.

Один раз так вообще притащили пилота-героя, он сверкал отпечатанным на биопринтере глазом и невероятно зелёным голосом сетовал, дескать, пока он террористов пачками мочил, в Столице пидорюг расплодилось: ехал он к нам на урок и в переулке сосущихся пацанов увидел — насилу его водитель удержал.

В конце этой тягучки мы обыденно фальшивили слезливую песенку, отдававшую заквашенными сухарями, — о бескрайних полях, вражеском брюхе на нашем штыке и нерушимой пуповине с родимой землёй.

Как бы не восхищалась я гигантами мысли страны моей, как бы не любила её старинные марши и вальсы, как бы не захватывало иной раз дух от её немыслимых пейзажей, подобная требуха лишь подталкивала к горлу яблоко блевотины.

Маман мою политика нынешней власти тоже не прельщала, но она предпочитала лишь вздыхать на кухне. Последнее время её больше волновало другое: руководство недвусмысленно намекало, что на её место давно пора молодняку. Мать всё тянула время и искала компромисс. В воскресные дни, с неохотой помешивая суп, я тщетно пыталась убедить её, что это бунт на коленях; в ответ же мать качала головой, отчаянно-грозно требовала не уподобляться «уличным робеспьерам» и не распространять никаких крамольных мыслей среди товарищей.

Смешная. Да разве было время для агитаций в канун экзаменов? В апреле я окончила лицей с отличными отметками по всем предметам и поступила на филологический факультет престижного университета. К тому времени правительство наконец соизволило пойти на встречу бунтовщикам, заморозив грабительскую акцизную реформу. Это было каплей в море, но волнения в Столице приутихли. Я вначале досадовала на подобное отступление, а затем подумала, что разумнее начинать своё студенчество вдали от всяких потрясений. Сложила руки на коленках, примерной девочкой ожидая торжества, и не ведала, что вот тут-то и пойдёт самая жара.

За неделю до церемонии посвящения разлетелась весть, что из моей будущей альма-матер исключили полсотни пылких студентов, участвовавших в демонстрациях, а достопочтенный ректор заклеймил их «предателями». Мне тогда до того противно стало, что в решающий момент смолчать я не смогла.

Я зареклась рефлексировать, но чёрт побери, если б тогда крепче вцепилась себе в губу… То сейчас не проводила бы ночь у несанкционированной свалки, а готовила бы доклад для какого-нибудь молодёжного саммита о том, как важно юным гражданам быть примерной, солидарной массовкой для власть имущих.

А я была именно что Гамлетом, там, на сцене, душным июньским вечером.

Первокурсников университет всегда принимал с размахом и пышностью. Мне и ещё паре человек было поручено «сказать добрые слова храму науки». Чувство самосохранения притупилось, как только я облокотилась на кафедру и начала свой монолог, призывая не замалчивать историю с выгнанными студентами, обвиняя ректорат в трусости и лизоблюдстве. Не тряслись, как у пропойцы, руки, не давал петуха голос; мгновения казалось, что зал мне внемлет. Сотни прихеревших лиц, красных от духоты, чёрные глазки камер, непрерывно снимавшие всё происходящее… На самом же деле, упражнялась я в риторике минуты полторы, пока не опомнился декан.

«Конечно же я хочу закладывать кирпичики в будущее нашей страны!» — такого ответа ты хотел, пижон в белой жилетке?! Я не стала за неё цепляться, умоляя забыть мои глупые слова и выдать обратно студбилет. Свою лицейскую ошибку я не повторила бы никогда.

***

— Ты чё тут бродишь?

Под ногами хрустит дверь стиралки. Щурясь, всматриваюсь в темноту и всё же включаю обратно фонарики. Эраст сидит на «Ровеснике», закинув ногу на ногу. Чёрный тренч опять на голое тело, небольшое брюшко некрасиво выпячивается. В руке снова гранёная бутылка.

— Ужинала после тренировки, — врать не хочется да и нужды нет.

Эраст морщится. Хорошо, что я в метрах пяти, не разит в лицо текилой или вискарём.

— Тебе не надоело каждый день маяться этой хренью?

— О том же давно хотела спросить тебя, — это дерзко. Я опять нарываюсь.

Эраст вдруг заливается непонятным смехом, содрогаясь, затем запахивает тренч, в пьяном полушёпоте тянет какой-то попсовый мотивчик, поглядывает на меня, наклонив набок голову. Я щурюсь и вижу, как блестят Эрастовы глаза. Дьявольски жутко и горячо.

— Вот дерьмище привязалось! С хера ли ты меня сейчас не заткнула?!

Я реагирую мгновенно: уворачиваюсь в прыжке, успевая мыском берца отфутболить летящую в меня бутылку. Звонко бьётся стекло, а я приземляюсь, ударившись обеими ладонями. Перчатки, конечно, защитили от мелких осколков в песке, но до чего досадно, до чего мерзко!

Эраст, смеясь, аплодирует, а у меня сейчас из груди выпрыгнет сердце, а изо рта — каша.

— Ты как всегда красотка, детка! — его голос под спиртом всегда становится таким скрипуче-гадливым…

— Сволочь, — шепчу, поднимаясь.

***

Поначалу, надо сказать, я придерживалась маминых взглядов — консервативная интеллигентка, чтоб меня. Интерес к анархизму загорелся коктейлем Молотова после случайно найденной в глубинах сети «Государственности и анархии» Бакунина. Он-то и стал моим просветителем, а чуть позже в компанию добавились Кропоткин с Беркманом. Озарённая, я днями и ночами зачитывалась их трудами, скачанными на тайно приобретённый чип.

Когда началась эта протестная волна, мечты об анархическом будущем стали моим спасением. В какой-то момент я возненавидела всех правителей мира — даже трижды просвещённый демократ казался мне пастухом, погоняющим овец. На основе «Государственности и анархии» я продолжала строить теорию о всеобщем равенстве, вопреки осознанию, что для этого понадобятся столетия. В своих грёзах я вразумляла людей подозрительно легко, представляя себя чуть ли не новой Эммой Гольдман.

В итоге мой порыв вылился в полную наивности тираду. Остальные абитуриенты всё смотрели на меня с недоумением, а потом дружно залились смехом, когда охрана кинулась отрывать меня от кафедры.

Стыдно было не за свои слова, а за то, что никто меня не поддержал. Отрёкся даже Совушка, мой давнишний друг детства. Во время ночных «одеяльных шалашей» он с заразительной горячностью клеймил Головецкого и дегенератов-министров. Понятное дело, я обрадовалась, когда Совушка решил подать документы на тот же факультет, а вышло, что верный друг в нужный момент смолчал в тряпочку, со льстивой улыбкой принял студбилет из рук декана и залился соловьём, какая честь для него здесь учиться. Когда меня стащили со сцены, я с ненавистью посмотрела на треклятую электронную карту в его сарделечных пальцах. Дала бы треклятым билетиком Совушке хорошего леща, кабы дотянулась.

А дальше всё разворачивалось ещё стремительнее: дома, пока маман кричала мне про «позор», «не отмыться», и «сволочную тварь», я в исступлении потрошила шкафы и наспех собирала вещи. Напоследок отрезала свои тонкие хвостики, а когда добежала до ближайшего торгового центра, купила баллончик фиолетовой краски и в туалете распылила его на свой новый причесон. Люблю фиолетовый — в нём сам космос. Мелкой я рисовала баклажановых котов на тестах у психологички, а та говорила маман, что я ментально нестабильна. Видимо, так и есть.

***

Утро начинается плохо, пусть даже солнце симпатично разливается персиковым соком по выстеленным облакам. Эраст не пойми когда прихватил у меня зарядку от планшетки, и теперь я очень жалею, что не отобрала у него слепок с моей номерной карты. Наспех натягиваю комбинезон и чешу к соседской двери, которая, о чудо, открыта. Безалаберное, однако, поведение для человека, наворотившего столько делов.

Гарсоньерка Эраста просторнее моего номера, да и панорамный вид здесь более захватывающий. Разве что стёкла стабильно в грязевых потёках. Надеюсь, когда хозяина это наконец разозлит, он не отберёт у меня стеклочист.

Зарядка обнаруживается на журнальном столике (где вместо журналов исправно выстроены бутылки), Эраст — в отключке на диване. Выглядит ужасно: залёгшие под глазами синяки просто огромные, волосы вьющейся проволокой выбились из неряшливо завязанного хвоста. Я вздыхаю с ненужной обречённостью. Одно хорошо, ему сегодня будет так хреново, что точно не вспомнит о пропаже из квартиры моей! зарядки.

Зачем-то сажусь на крохотный красный пуф и в который раз глазею на спящего Эраста. Смешно. Я словно подхожу вплотную к клетке с тигром ради ребяческого риска.

Лицо хоть и заплывшее, но расслабленное. Ресницы чуть дрожат, слабое дыхание через сухие губы. Кто-то говорил мне, что алкоголики храпят мощными децибелами, но Эраст во сне на удивление тихий. Исключительно во сне, сукин сын.

По злой насмешке судьбы именно его надо благодарить за то, что живу в гостиничном номере, а не в коробке из-под телевизора. Знала бы я тогда, что это первоначальное великодушие обернётся мне похеренными нервами.

***

Всё началось с дедули. С покоцаной бородой, закутанного в затрапезные трямочки. От его голых костлявых ног, покрытых струпьями, я сразу отвела глаза, отступила к дверям гипермаркета и стыдливо потянулась за наушниками. Первым порывом было притвориться глухой, врубив оркестровую музыку Уильямса, пройти мимо, опустив взгляд. Дедуля стоял ко мне боком и, заунывно клокоча молитву, тянул жёлтую руку к проходящим мимо. На притвору никак не тянул, от чего вдвойне пробирало.

В центре Столицы он не простоял бы так и минуты — центр у нас чистенький-гладенький. Другое дело окраина — за змеистой эстакадой раскидана куча обветшалых блоков, разменявших седьмой-восьмой десяток. Оттуда, очевидно, и притопал к гипермаркету этот представитель нищенского пролетариата.

Понятное дело, ему не подавали, даже не из-за скупости — налички у людей почти не водилось. Оплачивать всё касанием карты стало куда сподручнее, а до инфляции закономерно — рукой подать. Кредитки у дедули точно не водилось, а если б и была — кому в удовольствие возиться несколько минут с переводом и вдыхать экстракт смердящих трямочек?

Припомнились слова Бакунина о тупоумном мужике, что «умрёт, но не взбунтуется». Пересилив себя, я вновь взглянула на желтушные костлявые ноги. Меня хватило на то, чтобы открыть пакет с покупками и, дойдя до дедули на негнущихся ногах, протянуть тому кусок сыра. Сыр был с кусочками арахиса, и, уже поднимаясь на мост, я представила, как у дедули раздувает лошадиное лицо и, отёчный, он загибается у цветастых тележек.