Читаем Отражения. Миттельшпиль онлайн бесплатно

Глава 1

То, что при леди Катарине был волшебник, они и так знали. Догадывались как минимум. Вдовствующая герцогиня, не успевшая стать вдовствующей королевой, могла себе позволить преданного и талантливого консультанта. Кондор подключил все свои связи, чтобы выяснить, кто это был, даже писал дядюшке — тот, конечно же, ответил: на четырех листах, язвительно, с перечислением всего, что происходило в его доме с того момента, как лорд Парсиваль навестил его в последний раз. Нужного имени или даже намека на это имя там не было. Мастер Гилберт дель Эйве, выбравший сияние светской Альбы, а не пограничные сумерки Галендора, не знал того, кто был нанят леди Катариной.

Но кое-что это все-таки давало.

Значит, этот волшебник не принадлежал светскому кругу Альбы, не был выпускником Галендорской Академии или учеником кого-то известного Гилберту. Он мог быть чужеземцем, а также, с равной вероятностью, он мог быть совсем молод или быть не человеком.

Кондор предположил, что ему, кем бы он ни оказался в итоге, понадобился бы могущественный покровитель в Альбе, кто-то, кто открыл бы чародею дверь дома герцогини.

И в таком случае у этого кого-то есть свой интерес, а значит, на месте леди Катарины, Кондор волшебнику доверял бы с большими оговорками. Потому что не был бы до конца уверен, кому тот служит и в чьих интересах действует.

Не получив от дяди внятного ответа, Кондор просто шагнул в неизвестность и сделал то, что мог сделать здесь и сейчас. Он не обладал талантом Блэкторна брать след и идти по нему, как охотничий пес, но умел наблюдать, внимательно слушать и делать выводы. И как бы ни прятался волшебник леди Катарины за спиной своих хозяев, его выдавала тень, отражение или тающая дымка чар, за которую тоже можно было зацепиться — и потянуть, как за ниточку.

Лорд Дамиан был молод и появился в Альбе не так давно. Был ли он чистокровным человеком, Кондор не знал: слугу леди Катарины окружало слишком много волшебных плетений, чтобы ответить, не пробегал ли у него в прадедах сид или кто-то еще. Впрочем, окажись он на четверть фейри, это имело бы куда меньшее значение и доставляло бы куда меньше проблем, чем то, что лорд Дамиан пользовался покровительством герцога Вортигерна.

Этот игрок усложнял партию настолько, что Кондор почувствовал себя олухом, стоящим с повязкой на глазах посреди зимнего сада.

Несложно было понять, что к чему.

Ивейн Вортигерн, младший сын герцога, рядом с принцессами оказался тоже не просто так. Его ревность, вспыхнувшую в тот момент, когда пальцы Амелии схватили Кондора за рукав, и слепой бы заметил. Мальчишка влюбился — так, как свойственно мальчишкам, и Кондор готов был поспорить, что даже если и был там отцовский приказ быть любезным с сестрами д’Альвело, ревность — и влюбленность — принадлежали самому Ивейну.

Это делало его удобным для манипуляций, но в то же время превращало в солому на чердаке — вспыхнет от одной искры и спалит к Неблагому весь дом.

Дар точно все это успел просчитать, и лишь лорд Дамиан был темной лошадкой, неучтенной фигурой в игре, поэтому Кондор без раздумий принял его приглашение в дом, где жила герцогиня.

И теперь ходил со жгучей тайной, c двумя тайнами в сердце.

Одна из них не принадлежала ему, но он мог ее рассказать — и рассказал, потому что тот факт, что леди Амелия оказалась вдруг талантливой волшебницей сама, скрывать от Дара было бы глупо. Это было сделкой с совестью, хотя Кондор и успокаивал себя тем, что леди Катарина тоже будет использовать дочь, если — когда — узнает о ее одаренности.

Как распорядится этим знанием Дар, тоже пока было неясно, но это позволяло перенести игру на подконтрольную Кондору территорию.

Вторая тайна была как булавка, забытая мастерицей в шве рубашки.

Лорд Дамиан вел свою игру — не на стороне лорда Вортигерна, и не на стороне леди Катарины, и даже не на стороне кого-то еще из влиятельных господ Альбы и Ангрии. Он словно бы играл на своей собственной стороне — и очень хотел перетянуть на нее Кондора. О котором знал куда больше, чем знают обычно, будто бы намеренно интересовался и искал важное и о Кондоре, и о его семье, и о много чем еще.

Они поменялись местами: тот, за кем Кондор наблюдал, сам оказался наблюдателем, вдумчивым и внимательным, а Кондор почувствовал себя добычей. Это было неприятно.

Он целый вечер делал вид, что понимал намеки, и изо всех сил старался вытащить из самого Дамиана как можно больше информации. Понять, знает ли он, к примеру, про умение Амелии прятаться за теневым пологом — не мог не знать, не мог не заметить искры магии вокруг девушки, а если знал, то что решил?

Может быть, третьей стороной и стала сторона принцессы?

Может быть, лорд Дамиан лишь казался хитрым хищником, а на деле был верным псом — и готовился защищать не того, кто кормил его и, Кондор мог бы поспорить, держал в руках и цепь, и плеть, а ту, кого выбрал себе в хозяйки сам, по воле сердца ли, магии ли ради?

Лорд Дамиан предложил Кондору не сделку, но сотрудничество.

Это отдавало наивным стремлением сыграть на совпадении ценностей и принципов, реальном или мнимом, но оно с легкостью могло быть хитрой интригой, нужной для того, чтобы сбить с толку и вывести из игры доверенное лицо противника.

Поэтому Кондор и не думал соглашаться — но и отказываться не спешил, как не спешил рассказывать обо всем Дару из опасений, что у того и правда есть что-то, некая цель, еще одна, тайная, скрытая ото всех — и от Антеи, и от Кондора, и от Блэкторна. И эта цель может оказаться куда более опасной, чем стремление вывести леди Катарину и ее дочерей из политической игры.

Лорду Дамиану не удалось получить союзника, но вот сомнения в душе Кондора он посеял.

И он, и Амелия, и все остальное.

Кондор был растерян и оттого злился. Новости о том, что случилось в Арли за время его отсутствия, доброты не прибавили, но к тому моменту, как леди Лидделл решила постучать в дверь кабинета — посреди ночи, конечно, лучше время она выбрать не могла! — злость сменилась другим чувством.

Оно было похоже на гордость — Мари справилась здесь одна, без него. Натворила дел, и потому сейчас выглядела, как нашкодившая кошка, но справилась очень неплохо. Никаких пропаж, никаких потерь, если не считать самолюбия и синяков одного конкретного принца, но принц, кажется, претензий не имел.

И сам знал, где не прав.

Все остальное — глупые формальности, которые несложно уладить.

Завтра ли, потом ли…

За этим она и пришла — задавать вопросы, потому что больше никому задать их не могла. Кондору показалось, что он проявил чудеса терпения, отвечая на них, хотя очень хотелось взять леди за шкирку и выставить за дверь — а потом закончить отчет и заснуть прямо тут за столом. Или оставить отчет на утро?

Мари схватила его за руку, и Кондор вздрогнул от неожиданности.

— Пойдем, — сказала она так уверенно, словно это она была здесь хозяйкой, а он — припозднившимся гостем.

— Куда?

Леди нахмурилась:

— Отправлю тебя спать, — сказала она небрежно, и тут же затараторила, уже другим голосом — почти обвиняющим: — Кондор, у тебя такой вид, словно ты сейчас упадешь и заснешь прямо на столе. И от тебя не будет никакого толка, чем бы ты тут ни занимался, поэтому…

Она потянулась к подсвечнику, который поставила на стол, войдя в комнату, и вдруг замерла.

Кондор, слишком уставший, чтобы сопротивляться, не сразу понял, куда она смотрит. Ему было почти все равно, увидит ли она что-то из его черновиков, успеет ли прочитать бесценные сведения и государственные тайны, но леди Лидделл вдруг так увлеклась, что выпустила его запястье из своей хватки.

— Мари?

— Кто это? — спросила она изменившимся голосом.

И Кондор понял, на что она смотрела.

На портрет Амелии, который он набросал, пока думал, что рассказать Дару, а что утаить от него.

Это почему-то царапнуло. И то, что Мари увидела этот портрет, и то, что портрет вообще появился, подло выдав Кондора и все то, что занимало его мысли.

— Это? Это леди Амелия, — вздохнул он и попытался свести все к иронии: — Мне испугаться, что ты начала меня ревновать? Это зря, милая.

— Нет, — леди Лидделл яростно помотала головой. — Просто… Дело в том, что я ее видела. За этим я и пришла, Кондор, — она повернулась к нему и Кондор понял, что Мари больше не выглядит уверенной и упрямой. Нет, она казалась испуганной — и Кондор вдруг испугался сам. — Рассказать тебе, что случилось, потому что я ничего не понимаю и мне никто не торопится что-то объяснять.

Склонность Габриэля к точным записям, его помешанность на мелких деталях каждого эксперимента в свое время сыграла с ним злую шутку: его дразнили. Вордсворт, школа для юношей, одаренных способностями к колдовству, не был добрым местом: мальчишки — всегда мальчишки, даже если они волшебники. Тем более, когда они волшебники. Кондору было стыдно вспоминать некоторые из собственных выходок, а ведь он никогда не был главным возмутителем спокойствия.

Вдолбленные Присциллой принципы, родовая честь и нежелание разочаровать отца, в котором Кондор очень долго видел не человека с изъянами и царапинами, а ожившее божество, — все это превратилось в некий закон, внутренний компас, не позволяющий тому, прошлому Юлиану дель Эйве опускаться до низостей.

У других не было ни родовой чести, ни Присциллы, поэтому Габриэль, попавший в Вордсворт вопреки здравому смыслу и, кажется, своему желанию, стал отличной мишенью для острот.

Многие, правда, потом поняли, что скрупулезные записи обо всем на свете: магии, природе, экспериментах, плетениях заклятий, словах наставников — штука полезная, а с Мастером Моррисом лучше все-таки дружить.

Особенно, если учитывать, что Мастер Моррис дружен с Мастером дель Эйве, а Мастер дель Эйве пусть и вежлив запредельно, но обид не прощает — мстит яростно и зло, да еще и так, чтобы ни Наставники, ни кто-то еще не смогли его на этой мести поймать.

По мнению Кондора, Габриэль был скучным, пока магия не захватила его — и не превратила безвольного рохлю в увлеченного исследователя.

Иногда он увлекался даже слишком и кое-что путал. Не в экспериментах, не в записях, не в заклятиях — в вещах более тонких, в вещах, неподвластных его гениальному разуму, потому что, Кондор это подозревал, разум Габриэля работал чуть иначе, чем у других людей.

Бриджет в понимании Габриэля тоже была частью эксперимента. Кондор знал, что Габриэль записывает свои наблюдения за ней: в его блокноте нежданная гостья, потерявшая память (Кондор по просьбе Дара не спешил эту память возвращать, хотя и надеялся, что девица справится сама), медленно, но верно оживала и из болезненной, равнодушной ко всему миру куколки, которую леди Хеллен Хьюм могла перемещать из кресла в кресло, из комнаты в комнату, потихоньку вырастала в сообразительную, деятельную девушку.

Кондор удивился, когда застал ее в кабинете Гэба, но не стал наказывать, хотя мог бы. Он был в полном праве увидеть в девице подлого воришку, решившего порыться в чужих вещах в поисках наживы. В доме, где его кормили и оберегали.

Просто Бриджет искала не наживу, нет. Она искала себя. И Кондор, что бы там Дар ни думал о его преданности Короне и его, Дара, таинственному замыслу, не хотел ей мешать в этих поисках.

Он и без того чувствовал себя виноватым перед леди Лидделл и той, другой девушкой, которая была до нее.

«А что, если бы у Мари был характер Бриджет?» — подумал он, пока рассказывал ей и про Альбу и дом Вортигерна, и про Амелию и ее сестру, которая выглядит старшей из двух, и про глупую встречу в ночной библиотеке — как он открыл зеркало и позволил Амелии сбежать.

Если бы это не Мари, а та, другая девушка, имя которой потерялось в черноте междумирья, вышла через зеркало в Храме, спасаясь от снежных гончих Хозяина Зимы?

Как бы тогда сложилась вся эта игра?

Или, может быть, ему тоже стоит вести дневник наблюдений за подопечной девицей? Вот он оставил ее на несколько дней — и перед ним уже кто-то другой!

Правда, вряд ли этой леди Лидделл придет в голову идея рыться в его бумагах. Уж скорее она пойдет выяснять все сама, у него или у кого-то, кому доверяет больше.

Мари внимательно слушала, чуть приоткрыв от удивления рот. Ее рука нервно сжималась в кулак, во второй все еще был портрет Амелии. Кондор не выдержал и пообещал себе сжечь его, потому что Мари, конечно, не проболтается, но вот кто-то другой может подумать что-то не то.

— Я могла бы догадаться, — сказала Мари, хмурясь. — Но на портрете, который дал мне Феликс, у Амелии глаза одного цвета.

— Потому что это тайна, — Кондор кивнул. — Гетерохромия — слишком явная метка, милая.

— Метка чего? — спросила она и положила, наконец, портрет на место.

Кондор пожал плечами.

— Чего угодно, — сказал он. — Что люди придумают, то и будет значить. Я и сам не знал об этом, Дар проговорился накануне встречи с ней. Видимо, д’Альвело хранили эту тайну, чтобы никто не заподозрил принцессу, к примеру, в связи с фейри или чем-то еще.

Мари приподняла бровь. Испуганной она уже не была, удивленной тоже — скорее, решительной. Такая Мари вполне могла замахнуться на Феликса тростью в виде фламинго.

Но ведь не просто так она его ударила?

Кондор наклонил голову набок и вкрадчиво спросил:

— Есть что-то, о чем я должен знать?

Она едва не дернулась, словно вопрос попал по больному или застал ее в расплох. Еще бы, только что они говорили о разноцветных глазах принцессы, и вот Кондор уже интересуется совсем другими вещами.

А она, наверное, ждала ответа на тот вопрос, который не задала: почему она увидела Амелию?

Кондор и сам хотел бы знать, почему.

Мари покраснела.

— Кроме трости? Феликс отвел меня в дом к некой Вивиане, — призналась она и отвела взгляд в сторону. Очень виновато, словно ждала от Кондора осуждения. — Я не уверена, что это то место, где кому-то вроде меня можно находиться открыто.

Это Кондор знал и без нее — Ренар рассказал все днем, и про бхартский табак, и про зачарованную арфу, и про Форжо, который точно был не в себе, и про то, как оставил леди Лидделл без присмотра буквально на пару минут. Этого хватило.

Мари права: от таких, как Вивиана, таким, как она, стоит держаться подальше, хотя дело, конечно, не только в репутации.

Феликс обладал талантом собирать вокруг себя людей ярких, но странных, иногда опасных в своей странности. Он коллекционировал их, как иной исследователь — диковинные ракушки и черепа морских чудовищ, и его все еще злило, что Кондор не стал частью этой коллекции.

А когда Феликс злится, он способен больно ранить. Жалить, как оса.

Кондор постарался улыбнуться так, чтобы это не казалось оскалом: он слишком надолго замолчал и леди Лидделл, кажется, успела придумать себе что-то, что ее напугало.

— Я отлично знаю, где вы были, и поражен твоей самоотверженностью, милая, — мягко сказал он. — Феликса сложно переиграть, и шантажировать он умеет превосходно. Но я не о том, — Кондор скрестил руки на груди. — Что он сделал, чтобы ты ударила его?