Читаем Отражение онлайн бесплатно

© Панов В., 2017

© Оформление. ООО «Издательство "Э"», 2018

Тень птицы, бесшумно скользящая по земле. Прячущийся в зеркале двойник. Трепещущий на поверхности реки образ города и другой, почти невидимый, сотканный из капель неба… Каждую секунду, каждое мгновение мир смотрит на себя и порождает Отражения. Бесчисленное множество Отражений, перемешанных так густо, что Явь становится неотличимой от Таинства. Отражения железа и камня, желаний и надежд, веры и мечтаний, забытого прошлого и усталого будущего, тайных помыслов и жутких страхов… Отражения любви и ненависти. Они раздвигают горизонты реальности и вплетаются в ткань мира, делаясь его частью и порождая новые Отражения.

Ибо всё, что мыслимо, — осуществимо. Ибо всё, что мыслимо, — настоящее.

Морщина!

Не тоненькая, напоминающая упавшую на лицо паутинку, а настоящая, глубокая морщина, обезобразившая лоб. Проклятая морщина, дерзко намекающая на возраст, на те годы, что остались позади. Не вечность, конечно, но долгие, очень долгие годы. Давно стёршиеся из памяти и навсегда оставшиеся в ней. Годы побед, свершений, поражений… Годы жизни. Невозможно долгой для подавляющего большинства людей жизни.

Он знал, что бессмертие не для него, что настанет час, когда уникальный ритуал перестанет действовать и неумолимое время явится к нему с пачкой неоплаченных счетов, но за длинную свою жизнь свыкся с мыслью, что до конца далеко.

А проклятая, очень глубокая морщина только что сказала: «Нет!»

Старость и бессилие гораздо ближе, чем кажется, и морщина — далеко не первый их признак. Есть ещё неприятный запах изо рта, который невозможно заглушить никакими освежителями. Сухая кожа. Блёклые волосы. Ноющие перед дождём суставы…

Сила пока есть, но время уходит, и если раньше он проводил ритуал раз в год, то теперь его приходится совершать каждые три-четыре месяца. Пройдёт ещё лет десять, и ритуал перестанет работать.

Совсем.

— И тогда я умру.

Он боялся смерти, но фразу произнёс спокойно, потому что не ждал её сейчас. Смерть снова будет обманута.

Он нежно прикоснулся подушечками пальцев к холодному стеклу, погладив своё отражение по щеке, и вернулся к столу, сервированному на одну персону. Тарелка тончайшего антикварного фарфора — не пошлая современная штамповка, а настоящая старинная работа, сочетающая в себе стиль и благородство. Серебряные приборы, изготовленные особо, с личным вензелем, подчёркивающие высокое положение хозяина. Графин с дорогим красным вином и хрустальный бокал.

Электрическая люстра выключена, комнату освещают три свечи.

Ни золото, ни серебро, ни хрусталь, ни фарфор для проведения ритуала не требовались, но ему нравилось украшать таинство дорогим антуражем, нравилось создавать атмосферу мистического романа девятнадцатого века. Он был поклонником старой литературы и с любовью выстраивал пышные декорации, несмотря на то что суть происходящего заключалась в обыденном поглощении особо приготовленного кушанья. А все заклинания были произнесены во время приготовления блюда. Тогда вершилась магия, и сложная церемония шаг за шагом изменяла мир ради исполнения его желания, а сейчас… Сейчас ему предстояло просто съесть блюдо. В одиночестве. Запивая его превосходным красным вином с нотками ежевики и долгим послевкусием.

— Ну-с, приступим, — он всегда начинал этот особый ужин такими словами.

Снял крышку с фарфоровой супницы, в которой плавало главное блюдо — не очень большой кусок варёного мяса, осторожно переложил его на тарелку и неспешно, словно священнодействуя, отрезал первый ломтик. Небольшой. Только для того, чтобы раззадорить аппетит.

Он положил кусочек в рот, тщательно пережевал, проглотил, запил глотком вина и замер.

— Прекрасно! — В этот момент он всегда делал короткую паузу, наслаждаясь открытием ритуала. — Прекрасно!

А вот затем случилось чудовищное преображение.

Исчез элегантный «аристократ», в одиночестве ужинающий при свечах. Пропали благородная осанка и строгие жесты. Исчезла стать. Глаза мужчины выпучились, словно голову распирало изнутри, рот перекосило, а пальцы скрючились, и руки стали напоминать когтистые лапы хищной птицы. Мужчина отбросил приборы, вцепился в мясо и принялся с рычанием рвать его зубами. Проглатывал, не успевая прожевать, и тут же рвал следующий кусок, словно боясь, что кусочек отнимут и он останется без деликатеса. Мужчина перепачкал и лицо, и руки; сок и слюни стекали по подбородку на одежду, оставляя грязные следы на ней и скатерти, но мужчине было всё равно.

Он жрал.

Словно изголодавшийся зверь. Он жрал, задыхаясь от счастья и жадности, урча и притоптывая ногами, готовый убить любого, кто осмелится помешать, не чувствуя вкуса, но наслаждаясь каждым куском. Поглотив мясо, мужчина вылизал тарелку, затем вскочил на ноги, схватил супницу, припал к ней губами и, не отрываясь, выпил весь бульон.

Отрыгнул.

Вернул супницу на стол, большими глотками допил остававшееся в бокале вино, подошёл к зеркалу, снова рыгнул и широко улыбнулся — проклятая морщина исчезла. А вместе с ней — неприятный запах из старческого рта и дряблая сухость кожи. Волосы остались седыми, но их здоровый блеск говорил о внутренней силе. Ритуал в очередной раз победил признаки увядания и наполнил тело мощью молодости.

Мужчина вытер лицо салфеткой и повернулся, услышав робкий стук в дверь.

— Войдите!

— Павел Аркадьевич, вы здесь?

— Да.

Галя приоткрыла дверь, проскользнула в комнату, подошла к вернувшемуся в кресло мужчине и остановилась, робко теребя подол коротенького пеньюара. Она жила в его доме не так давно, но хорошо знала, что нужно делать, чтобы возбудить мужчину.

— Я проснулась, а вас нет, — пролепетала девушка, не поднимая взгляд и всем своим видом напоминая напуганную школьницу. — Мне стало тревожно…

У мужчины раздулись ноздри.

— Подойди.

Он развязал пояс и распахнул халат. Девушка хотела встать на колени, но увидела, что этого не понадобится.

— Сюда!

Он развернул Галю спиной и притянул к себе.

Она вздрогнула. Устроилась удобнее и улыбнулась:

— Вы настоящий сердцеед, Павел Аркадьевич.

— Знаю. — Он погладил её нежные округлости и повторил: — Знаю…

Этот дом должен был родиться в Питере: тяжёлый, основательный, не очень высокий и угловатый, выстроенный массивным квадратом с узким двором-колодцем, — он выглядел чужим на московской улице. В городе, который даже сегодня иногда называют «большой деревней». Дом выглядел каменным гостем с берегов далёкой Невы, некогда явившимся на дерзкий вызов древней столицы да заплутавшим среди Семи холмов. Выглядел сосредоточенным, подобно поднявшему щит рыцарю, выглядел готовым противостоять яростному ветру с залива, но вместо этого отмахивался от тополиного пуха да скучал, небрежно считая пробегающие годы.

Московское отражение Питера…

Особенно красивым дом становился в вечернем сумраке, опутанный таинственными тенями, резко подчёркивающими придуманные архитектором линии. Когда же ночь полностью вступала в права, запирая город в беспросветный мрак, дом становился крепостью. Арку перекрывали кованые ворота, запирались окна и двери, а тусклые фонари превращались в сторожей, не пускающих ночь во двор. Дом заботился о своих жителях, оберегал их, но получалось у него не всегда.

Далеко не всегда.

И в то полнолуние…

Нет. В то полнолуние жителям дома ничего не грозило, и он просто наблюдал: мрачный и молчаливый. Наблюдал, как заснули тусклые фонари-сторожа, сдавшись напору чернильной Тьмы. Как закружил по двору лютый ветер, меняя ткань привычной ночи на её отражение, а на асфальтовом дне колодца вспыхнул нестерпимо-белым сиянием магический квадрат, внутрь которого вписался алый, как артериальная кровь, круг, испещрённый чёрными символами заклинаний и защиты от них. Круг невиданной силы, собрать которую можно было лишь в Великое Полнолуние, круг удивительной и страшной трансформации.

Круг набухал вверх, беременный пузырём алого сияния, и когда он порвался — бесшумной вспышкой, заглянувшей в каждое окно зловещим отблеском, тучи неожиданно рассеялись, и прямо над колодцем встала удивлённая Луна.

Огромная, очень близкая Луна.

Это было первое, что я увидел.

Отражение Солнца.

Красноватый шар, испещрённый оспинами, висел надо мной, заливая двор ворованным светом. Тучи обегали шар, боясь задеть его раскалённые бока и тем нарушить магию Великого Полнолуния — одного из главных праздников Отражения, когда сильнейшие заклинания способны творить и жалкие неумехи.

Луна казалась такой огромной и висела так низко, что, взобравшись на крышу, я смог бы пнуть её ногой.

Наверное.

Но тогда я просто смотрел на красноватый шар, не желая ему зла, а он отвечал равнодушно, не зная ни меня, ни моей боли, ни моей ненависти. Впрочем…

Я сам тогда их не знал.

А когда Луна наскучила, я попытался сделать шаг и выяснил, что ноги скованы холодными, как лёд, колодками — невидимыми, но крепкими. Это стало неожиданностью. Я огляделся, изучая знакомый двор с пристальным вниманием. Двери и ворота заперты, огни погашены, городской шум запутался в тёмной вате магии и сна, и вокруг царит полнейшая тишина. Я стою в квадрате, нарисованном на асфальте двора светящейся белой краской. В квадрат вписан алый круг, испещрённый чёрными символами и вскрытый кесаревым скальпелем, чтобы я смог вырваться наружу. Обрывки круга испускают алое сияние, в котором прячутся мои ноги ниже колен. Видимо, там же прячутся и колодки. В углах квадрата догорают свечи. Их свет призрачен, ведь свечи заняли его у Луны. Воск вампирически бледен, потому что взят взаймы у Смерти и сейчас возвращается к ней, пропадая в асфальте двора.

Воск не плачет, он убегает.

Он меня боится. Не Смерть, а её воск. Он убегает от меня, хочет вернуться к Смерти, ведь там безопасно — Смерть я не трону.

Во всяком случае, не сегодня.

Справа лежит мужчина. Лица не видно, но по фигуре и одежде я понимаю, что он молод. Скорее, юноша, чем мужчина. Навскидку — лет двадцать.

Мёртвый.

Рядом с юношей стоит золотая чаша, до краёв наполненная тёмной жидкостью. Похоже, он сцеживал в чашу кровь, ослаб, повалился на правый бок и умер. Поза свидетельствовала, что перед смертью юноша ёрзал ногами по асфальту, но чашу, к счастью, не перевернул.

Чаша меня притягивает. Но она далеко, за границей круга.

Я поднимаю голову и осматриваю окна первого этажа. Они тёмные. В обычную ночь окна слились бы со стенами, но сегодня — Великое Полнолуние, тучи спрятались, красноватая Луна щедро делится ворованным светом, и стёкла даже блестят, готовые разбиться или раствориться по моему желанию. Но я не желаю. Я поднимаю голову выше и осматриваю окна второго этажа, мимоходом пробегаю взглядом по третьему и… И неожиданно для себя замираю.

Что-то не так…

Я пристально смотрю на второе окно слева по дальней стене, а через несколько секунд вспоминаю:

— Ольга! — Мой голос оказывается хриплым и слабым, я откашливаюсь и повторяю с нежностью: — Ольга.

А в следующее мгновение вижу её отчётливо. Ольга распахнула створку, чуть подалась вперёд, грудью навалившись на подоконник, помахала мне рукой и крикнула: «Привет! Я сейчас!»

Я машинально машу в ответ.

Я поднимаю руку, улыбаюсь, машу несколько раз и замираю, как идиот, глупо таращась на поблёскивающий стеклом прямоугольник. Второй слева.

Пустой.

Как будто мёртвый.

Почему пустой?

Потому что ночь?

Я вновь смотрю на Луну, словно спрашиваю о происходящем. В ответ Луну равнодушно тошнит серебряными лучами.

В окне никого нет. Во дворе никого нет. Мир стал пуст и холоден.

Мне хочется выть.

— Ольга…

Одна из свечей догорела, алое сияние погасло, и магический круг помертвел, колодки исчезли, я выхожу из квадрата, делаю несколько шагов, с удовольствием разминая застоявшиеся ноги, подхожу к мертвецу, наклоняюсь и беру чашу.

В ней действительно кровь.

Тёплая.

— Спасибо за твой дар, — произнёс я слова, которые сами пришли в голову. — Я принимаю его и клянусь блюсти договор, чего бы мне это ни стоило: силы, времени или живота. Я сделаю, что обещал. Я поклялся.

Тогда я понятия не имел, что означают слова. Но если бы знал — всё равно бы произнёс, ведь в этих словах была моя суть.

Кровь оказалась густой и сладковатой, пить её не доставляло удовольствия, но пришлось. А когда я одолел последний глоток, тёмный асфальт втянул в себя и квадрат, и круг, и символы, и свечи, и пустую чашу, которую я отшвырнул.

Остался лишь мертвец.

Неинтересно.

Я сделал шаг.

Смерть, собирающая воск, отошла в сторону, в тень. Решила вернуться за своей собственностью чуть позже.

Разумно.

Я огляделся.

«Где Ольга?»

Чутьё подсказывало, что в квартире, которой принадлежит второе окно слева по дальней стене, её нет. Но где она?

Почему не встретила?

Зажглись тусклые фонари. Над каждым подъездом и один — в арке. И в их свете я разглядел на стене искусное граффити: тяжёлую собачью морду, грозную на вид, но при этом — неуловимо мягкую. Сторожа, а не бандита, сильного, но не злого. Я подошёл к изображению, постоял, разглядывая собаку, затем протянул к морде руку и… И вовремя её отдёрнул, не позволив себя цапнуть.

— Хитрый, — проворчала призрачная тварь.

Заклинание отпускало её не дальше чем на полметра от стены, так что я находился в безопасности.

— Проголодался?

— Я не ем мяса, — ответил пёс. — Я его рву.

— Я не чужой.

— Тебе здесь не рады.

— Ответь, где Ольга, и я уйду.

Пёс посмотрел мне в глаза, оценивая искренность, рыкнул коротко, а потом неохотно протявкал:

— Я давно не видел Ольгу.

— Она переехала?

— Говорят, умерла.

У меня задрожали пальцы. Её нет в окне, потому что она умерла? Может ли призрачная тварь лгать мне? А если может, то зачем?

— Ты видел похороны? — хрипло спросил я.

Пёс понял моё состояние: в лающем голосе появились сочувственные нотки.

— Днём я сплю, — прогавкал он с сожалением.

— Ты видел похороны? — повторил я, глядя на дрожащую руку.

Мою. Правую. Руку.

Когда я думал, что Ольги нет, рука начинала дрожать. А внутри появлялось нечто настолько чёрное, что я боялся его больше, чем воск боялся меня.

— Я не видел похороны, — ответил пёс.

— Закрой глаза и расслабься. Я не причиню тебе зла.

Он подчинился. И не цапнул, поскольку знал, что я могу навсегда стереть его со стены.

Он подчинился. Я положил руку на тёплый лоб, почувствовал мягкость короткой шерсти, но заставил себя отвлечься от мешающих ощущений и сосредоточиться на том, что видел сторож арки, когда спал.

Дом тоскливо рыдает. Необычно мрачный, притихший от ужаса двор. Гроб. Люди в чёрном и белые цветы в их руках. Только белые цветы. Ольга любила белые цветы. Кроме одежды людей, всё белое: цветы, гроб, рубашка, лицо, волосы… Всё белое, кроме одежды людей и их настроения — они чёрные.

Ольга умерла.