Читаем Отпусти народ мой... онлайн бесплатно
Когда Нина перешла в четвертый класс (с похвальной грамотой за успехи в учебе и активное участие в общественной жизни), почти одновременно сделала два равных по значимости открытия. Во-первых, если бы мама не встретила папу, то она никогда бы не родилась. Во-вторых, и сама Нина, и ее родные и близкие — не такие, как все. И, несмотря на внешнюю добропорядочность, ум, красоту, доброту и другие бесценные качества, есть в них что-то тайное и, видимо, постыдное, что нужно тщательно скрывать.
Оба открытия несколько запоздали, но нужно учитывать, что Нина аналитическим складом ума не обладала, наблюдательностью не отличалась, а в безмятежной жизни, обласканной теплом и заботой многочисленных родственников, не оставалось места для сомнений, исканий и прочей исследовательской деятельности.
Второе открытие (по поводу неполноценности) пришло в то длинное жаркое лето, когда тетя Леля искала работу. Ее квартира была центром вселенной. В ней жизнь бурлила, кипела и выплескивалась через край. Когда Нину привозили на каникулы, она, едва успев прижаться к атласным щекам бабушек и вдохнуть любимый запах старой квартиры, тут же бросалась к двери напротив. На нетерпеливые и требовательные трели звонка выбегали все, от мала до велика, и начинались поцелуи, объятия, радостные возгласы.
Как всегда, из квартирных глубин раздавался голос дяди Миши: «Кто там пришел?» — и ему в ответ летели ликующие крики: «Нинка приехала!» Дядя Миша по такому случаю временно покидал свои диван и телевизор и, нашарив тапочки, присоединялся к всенародному гулянью в длинном коридоре. Его терпение было безграничным, потому что июнь, июль и август, а иногда и половина января были наполнены постоянными курсированиями Нины туда-сюда, и именно дядю Мишу ее настойчивые звонки чаще всего сгоняли с вышеупомянутого дивана. Неизменно чуть сонный, он безропотно открывал дверь и, пробормотав: «А, Нинка, это ты», опять укладывался на свое излюбленное место.
Несмотря на то что он был на три года младше Лели (что по тем временам случалось крайне редко), в отличие от жены все свободное от работы время посвящал отдыху. Лежа на диване, покрытом зеленым ковром, спускавшимся со стены, читал «Правду» и «Вечерний Киев», смотрел футбольные матчи и тайно слушал запрещенный «Голос Америки». Правда, имел полное право и на работу не ходить, потому что в шестнадцать лет вернулся с фронта инвалидом. У него было серьезное ранение в голову, после которого остался дефект височной кости, и было видно, что за ухом, под туго натянутой и постоянно пульсирующей кожей, есть мягкая, ничем не защищенная впадина.
Нина боялась, что дяде Мише постоянно угрожает опасность: подумать только! под кожей — и сразу мозг! Она иногда легонько дотрагивалась до этого страшного места и тревожно спрашивала: «Тебе не больно?» Дядя Миша не сердился, а только смеялся: «Нинка, отстань!» Честно говоря, настоящим дядей был именно он. Его дед и Нинин прадед были родными братьями. А Леля вышла за Мишу замуж и стала тетей.
Леля и представить себе не могла, что выйдет за соседского мальчика, с которым ее разделяла пропасть длиною в три года. Когда окончилась война, ей было девятнадцать. Она училась в институте, по мере скромных послевоенных возможностей наряжалась и ходила на танцы со взрослыми, настоящими кавалерами.
Но как бы поздно ни возвращалась, у подъезда в любую погоду стоял Миша. Леля сердилась. Полноценного прощания с провожатым не получалось, романтика свидания была вдребезги разбита, и она в который раз выговаривала:
— Ну что ты стоишь, звезды считаешь?
— Боюсь, вдруг ты одна пойдешь. Хулиганы нападут. Или собака страшная.
— Собака страшная! Выдумаешь тоже! Шел бы лучше домой, уроки делать.
Миша, из-за побега на фронт не окончивший школу, доучивался в выпускном классе.
— А я уже и так все сделал, — вздыхая, говорил он.
Леля не могла долго сердиться на странного мальчика. Тем более что ничего плохого он не желал, а ходил за ней следом верно и преданно.
Так продолжалось несколько лет. Миша уже учился на вечернем отделении того же института, который к тому времени окончила Леля. Даже в выборе профессии пытался ей подражать. А когда ему исполнилось двадцать, позвал замуж. У Лели к тому времени был достойный кандидат на руку и сердце. Положительный во всех отношениях и к тому же старше на пять лет. Но вышла она не за него, а за своего верного Мишу. Рассказывала через много лет:
— Пошли мы с женихом к моей подруге на день рождения. Веселились на всю катушку, а потом кто-то предложил прогуляться к Днепру. А мой жених приобнял меня за плечи и сказал: «Да ну их, эти прогулки! Давай лучше дома посидим. Лень куда-то двигаться!» Я посмотрела на него (а он был спортивным парнем, между прочим!) и увидела его будущий животик, диван и газету. И решила выйти замуж за молодого Мишу!
И со смехом добавила:
— Но диван, газета и тапки оказались неизбежны, как победа коммунизма!
Через пару лет у Лели и Миши родилась Женя, а еще через два года — Лера. Женя была копией отца: такие же бархатные глаза в оправе густых пушистых ресниц, мягкие губы, носик бульбочкой и прекрасные волнистые каштановые волосы. Но самой прелестной чертой в Жене был нежный пушок, покрывавший ее щеки, отчего личико напоминало спелый персик. Когда гордая Леля везла ее в коляске на прогулку, редко кто из прохожих мог удержаться от восхищенного восклицания. А Лера — вылитая мать в миниатюре: маленькая, изящная, как фарфоровая статуэтка. Носик прямой, небольшие глазки искрятся весельем. И при тонких, прямо-таки ювелирно выточенных чертах лица — неожиданно крупный, четко очерченный рот. Когда Лера смеялась (а это было ее основное занятие), рот растягивался от уха до уха, на щеках появлялись очаровательные ямочки, узкие глазки превращались в щелочки. Никто не мог устоять перед ее обаянием.
Растить и воспитывать эти две драгоценности Леле помогали родители — Семен Семенович и Мира Наумовна, а еще бабушка Соня — мама Миши. Они жили все вместе, одной семьей.
Соню в голодные двадцатые годы привела в дом Мира Наумовна. Она долго приглядывалась к молодой женщине, своей ровеснице, продающей семечки на углу Игоревской. «Я сразу поняла, что торговля семечками — не ее амплуа!» — патетически восклицала Лелина мама, много лет повторявшая эту историю в одних и тех же выражениях. Действительно, Сонин интеллигентный вид плохо гармонировал с корзиной и медяками. Мира Наумовна разговорилась с ней. Оказалось, что ее родители, спасаясь от предреволюционных погромов, эмигрировали в Америку. Соня тогда была подростком, но запомнила на всю жизнь долгое путешествие через Атлантику. Эмиграция удачи не принесла, родители умерли, подхватив еще на корабле испанку. А Соня помыкалась одна и решила вернуться в родной Киев, к двоюродной тете. Но соседи сказали, что тетя уехала вслед за Сониной семьей. Осталась девушка почти на улице: снимает угол у добрых людей, но они сами друг у друга на головах сидят и уже несколько раз намекали, чтобы квартирантка искала другое жилье.
Сердце Миры Наумовны дрогнуло, и она, решительно взяв корзину с семечками, привела домой сопротивляющуюся Соню. Та вскоре вышла замуж за соседа и родила ему сына Мишу. До самой смерти рассказывала о путешествии через океан и пела английские песни. А подросшие девочки перемигивались и посмеивались:
— Надо же такое выдумать! Где Америка — а где СССР! — фыркала рациональная Женя.
— Просто фантастика! Наша бабушка в Нью-Йорке! — хихикала Лера.
— Да! И еще какой-то сабвэй! И жевательная резинка! Тогда и слов-то таких не было! — авторитетно уверяла крупный специалист по заграницам Нина.
Но, как бы то ни было, Соня свою историческую миссию выполнила, произведя на свет и вырастив Мишу. Не менее важными были ее рассказы об Америке и песни на английском языке. О них еще вспомнят. Не скоро, но вспомнят…
В то длинное жаркое лето Леля искала работу. На прежнем месте ее сократили. Но ведь всем известно, что она — прекрасный специалист.
— Лелька, не переживай! Таких инженеров, как ты, поискать! — горячился Миша.
Ему вторила Мира Наумовна:
— Наша Лелечка — добросовестная, ответственная, дисциплинированная…
Тут Мира Наумовна делала паузу. Ей не хватало слов и воздуха. Поэтому она некоторое время производила волнообразные движения руками, подзывая недостающие эпитеты. На помощь приходил Семен Семенович:
— Ты, дочка, не волнуйся. Без таких специалистов, как ты, наше социалистическое строительство просто рухнет. Куда они денут эту свою пятилетку, я вас спрашиваю? А пускай они засунут ее…
— Я извиняюсь, — торопливо перебивала его застенчивая бабушка Соня, так как по опыту прекрасно знала широкий диапазон лексических возможностей Лелиного отца. — Лелечка такая чуткая, такая воспитанная! Авторитет! Главное — у нее авторитет!
— Она мне будет рассказывать! — кипятился Семен Семенович. — Нет, вы только посмотрите — она мне будет рассказывать за мою дочь! Я вас спрашиваю: кто не знает, что у Лельки голова — Дом Советов! Пусть мои враги таки сдохнут от зависти, какая у нее голова!
— Папа, успокойся! Какие враги? При чем тут Дом Советов? И в конце концов, когда уже будет покой в этом доме? Иди уже и читай свою газету! — не выдерживала Леля. — Я и так на ногах не стою. Полдня пробегала — была в проектном институте и на заводе, все без толку. Прямо руки опускаются…
— Ой, мама, я не понимаю, почему ты так волнуешься? Можно подумать, мы где-нибудь в Америке живем, где все безработные! — снисходительно роняла Женя.
— В Советском Союзе безработицы нет! — категорично поддерживала сестру Лера.
Тут и маленькая Нина вносила свою скромную лепту:
— Тетечка-Лелечка! Ты что, не знаешь, что безработными бывают только капиталисты на этом… как его… гнилом Западе?
И так каждый вечер, до глубокой ночи, родные поддерживали и ободряли Лелю. Но она прекрасно понимала, что это наигранный оптимизм. Без ее зарплаты семье стало совсем туго. Еще до увольнения Леле приходилось с микроскопической точностью распределять доходы. Даже завела конверты с надписями: «питание», «коммунальные платежи», «телефон», «одежда» и раскладывала в них рубли и трешки. В целях экономии, обшивая всю семью, покупала обрезки тканей в магазине «Лоскуты» на улице Жданова. Доставался кусок ткани поменьше — было новое платье у кого-то из девочек, а если отыскивался отрез побольше — обновка светила взрослым. И так приходилось экономить во всем, считая и выгадывая каждую копейку.
И Леля вновь звонила, бегала, искала… К тревоге и бесплодным поискам работы присоединялась обида за то, что ее сократили несправедливо. Она постоянно думала об одном и том же. Ладно, пусть руководство института не учло, что у нее на руках куча иждивенцев: муж — инвалид войны, между прочим; двое детей и трое стариков. Но некоторые бездельники остались в проектном институте, чтобы с утра до вечера пить чай, трепаться и ничегошеньки не делать!
Сослуживцы искренне и вполне справедливо считали, что проекты выходят в срок в основном благодаря Леле. Весь день, зачастую прихватывая обеденный перерыв, она стояла за кульманом. Со стороны казалось, что рейсшина сама двигается по ватману, а остро заточенный карандаш легко порхает, повинуясь маленьким ручкам. Ее проекты были смелыми и талантливыми, а качество чертежей безукоризненным. И для всех давно уже стало привычным, что Леля не подведет, Леля вывезет; если нужно — свернет рулон чертежей в тубус, возьмет домой и всю ночь и даже воскресенье будет работать. А утром в понедельник небрежно протянет цилиндр руководителю отдела и легко бросит: «Все готово!»
Ее в отделе любили за легкий характер и «активное участие в общественной жизни». Эта самая жизнь, как водится, была настолько интенсивной, что по праву могла быть приравнена к основной работе. Леля была непременной участницей заседаний профкома и месткома, коммунистических субботников и битв за уборку, спасение и сохранение урожая в подшефном колхозе.
И вдруг месяца три тому назад почувствовала, что вокруг нее что-то происходит. Неотвратимо возводилась стена отчуждения, недомолвок и иносказаний; вначале зыбкая и призрачная, она с каждым днем становилась все реальнее, не пропуская ни одного луча света из прежней спокойной жизни.
По институту поползли слухи о сокращении штатов. Леля догадывалась, что это в первую очередь относится к ней, но в глубине души надеялась, что все останется по-старому. Разумные люди не разбрасываются ценными кадрами. Но интересы дела, по-видимому, никого не волновали. Были другие причины, более веские, по которым Леле не оставалось места в дружном, сплоченном коллективе, в едином порыве выполнявшем планы социалистического строительства. Мутная волна несправедливости подхватила ее и выплеснула на улицу за порог родного института. Началась новая жизнь, полная обиды, разочарования и долгих поисков работы.
Нина маялась от скуки. Она проснулась в полседьмого, наспех умылась холодной водой из-под крана в кухне, натянула прошлогодний сарафан, из которого успела вырасти, и отправилась во двор. Ждать, когда проснутся Лера и Женя. Тогда можно будет проскользнуть в кухню и, сидя на «своем» табурете, следить за миллионом всяких дел, которые одновременно делает тетя, успевая повоспитывать Нину. А еще сегодня есть надежда уговорить Лелю пойти на пляж. Но это при условии, что она все-все сделает. Поэтому Нина будет сидеть тихо, как мышка, чтобы не мешать.
Она бродила по двору, окруженному сараями, набитыми всякими нужными вещами, не помещавшимися в тесных квартирах: цинковыми корытами, баками для кипячения белья, велосипедами, инструментами и просто хламом, который выбрасывать ни в коем случае нельзя: а вдруг пригодится? Еще в сараях были аккуратные поленницы дров. Квартиры в трехэтажном кирпичном доме, построенном задолго до революции, отапливались печами. У Нины дома печь высокая, до потолка, покрытая изразцовой плиткой. Но сейчас топить не надо. Лето. Жарко. Хотя еще раннее утро, но солнце уже начинает припекать.
Девочка походила по траве, устилавшей двор, и спряталась в беседке, увитой виноградной лозой так плотно, что внутри всегда было сумрачно и прохладно. На влажной земле стояли деревянные скамейки, сколоченные соседом дядей Петей-рыбаком. Здесь было любимое место обитателей дома — и детей, и взрослых. Все лето беседка гудела, как улей, наполненная смехом и разговорами.
Но сегодня она сидела в сыром полумраке одна. Может быть, уже можно к Леле? Вышла и позвала бабушку:
— Ба! Который час?
Бабушка выглянула из окна:
— Восемь пятнадцать.
— Ба! Уже можно к Леле? — заныла девочка.
— Ниночка! Сколько раз я тебе объясняла: неприлично тревожить людей в такую рань. Дай людям отдохнуть.
— Ну я уже больше не могу. Я тихонечко постучу в дверь. Леля все равно не спит. Я знаю — она рано встает.
Тут из своего окна выглянула Леля:
