Читаем Аня онлайн бесплатно
…Буквы Аня запоминала стремительно: они сами укладывались в памяти. Точнее, всплывали, подтолкнутые мамиными подсказками, словно девочка их уже знала. В один прекрасный день наступило озарение, и значки сложились в знакомое слово: «кот». Это был не просто соседский кот, лениво пугающий от нечего делать воробьев, а КОТ, грациозно выгибающий черную спинку, брезгливо отряхивающий мягкие лапки в белых носочках и мурчащий свою равномерно-однообразную песенку. Именно так: едва она сложила буквы К-О-Т, не только увидела незнакомого красавца, но и ощутила прикосновение ладошек к гладкой теплой шерстке и даже услышала бархатно-переливчатое мурлыканье.
Расплывчатые черно-белые силуэты обрели запах, цвет и вкус. Шуршащее слово ШМЕЛЬ летело черно-желтым вертолетиком. КУЗНЕЧИК стрекотал, спрятавшись в высокой траве. КОРОВА задумчиво смотрела добрыми глазами и пахла молоком из глиняной кружки. Некоторые слова были злыми или страшными: ОСА внезапно колола жалом, ГУСЬ выгибал длинную шею и шипел, ЗМЕЯ пугала извивами скользкого тела, БОЛЬНИЦА противно пахла лекарствами и угрожала болючими уколами, ЧАЙНИК опасно фырчал и плевался кипятком.
Мир распахнулся навстречу, с каждым новым словом раздвигая призрачные границы. Одни и те же буквы чередовались, складывались и распадались, перестраивались новыми комбинациями, одушевляя и делая узнаваемым все, что ее окружало.
Она благополучно миновала неизбежный период выстраивания кубиков и читала все подряд, любые тексты, попавшиеся на глаза: от «Репки», заботливо подсунутой мамой, до «Правды», в которой не понимала ровным счетом ничего, но старательно читала, завороженная никогда не надоедавшим таинством соединения символов в текст.
Наташа, вначале гордившаяся необыкновенными способностями дочки и втайне лелеявшая мечту вырастить ребенка-вундеркинда, тревожилась и уводила Аню на улицу, подальше от одуряющего занятия. Но девочка продолжала читать: в ее распоряжении были вывески, афишные тумбы, лозунги и призывы, демонстрирующие единство народа и партии и указывающие верный путь в развитии государства. Могла звонко прочитать вслух: ОБУЛОЧНАЯ, объединив изображение бублика и название магазина.
К пяти годам перечитала вдоль и поперек все детские книжки, бывшие в доме и взятые напрокат у соседей, и уже подбиралась к родительскому книжному шкафу, где стояли стройными рядами не только безопасные Чехов, Лесков и Тургенев, но и несколько преждевременные Мопассан, Золя и Бальзак.
Тогда отец взял ее за руку — в то время он еще жил с ними — и отвел в детскую библиотеку. Библиотекарша, высохшая от многолетнего пребывания среди книжных полок, наотрез отказалась записывать пятилетнюю малышку. Ее аргументы были вполне убедительными: в соответствии с незыблемыми правилами в библиотеку на законных основаниях зачисляли школьников начиная с первого класса, а вовсе не незрелых детсадовцев, не умеющих даже прочитать основной постулат, висящий над головой бдительной хранительницы: «Книга — лучший друг. Береги книгу!» Самодельный лозунг, написанный немного криво неопытной рукой, уже несколько поистрепался и даже слегка пожелтел, но назидательности не утратил.
Виктор, упрямо стремясь настоять на своем, выхватил из стопки книг, прячущихся на столе за барьером, первую попавшуюся и сунул ее дочери в руки, приказав читать. Аня стояла в окружении больших ребят, не поднимая глаз, пунцовая от смущения, и теребила оборку платья. Но все же послушно открыла толстую книгу и быстро-быстро, торопясь и перескакивая, зазвенела: «Даниэль Дефо. Жизнь и замечательные приключения Робинзона Крузо, моряка из Иорка, записанные им самим. Глава первая. Я родился в…»
Остановилась и виновато смолкла. Ровная дорога строчек оказалась наглухо перегороженной препятствием из четырех цифр, сомкнутых угрожающим строем. Если бы они стояли поодиночке, Аня могла бы попытаться справиться с ними. Но четыре сразу, вероятно, имели какое-то очень сложное наименование и скрывали совершенно тайный смысл, понятный лишь посвященным. Просто перепрыгнуть через них девочка не посмела, испытывая почти первобытный страх перед магическими символами. К счастью, папа вовремя пришел на помощь, скороговоркой пробормотав мудреное название преграды из четырех стражей, и Аня помчалась по освобожденному бескрайнему пространству.
Растроганная библиотекарша пошла на прямое нарушение и записала данные одаренного ребенка в новенький формуляр, приказав книжек не рвать, не пачкать и не разрисовывать цветными карандашами иллюстрации. Но совершать такое вопиющее осквернение книг Ане бы и в голову не пришло. Тем более что не любила и не умела рисовать ничего, кроме букв.
Буквы она действительно не писала, а рисовала, по наитию соединяя звуки, символы и цвета. О в ее исполнении превращалась в круглый сияющий желтый блин, испускающий острые протуберанцы; Л, легкая, как росчерк реактивного самолета, была голубой; У с ехидно загнутым понизу хвостиком неизменно красилась противно-болотной краской; ярко-оранжевая Ж топырила лапки во все стороны; А нахально сияла ярко-красным; Ф округляла тревожно-фиолетовые бока.
Наташа настойчиво уговаривала дочь нарисовать хотя бы домик, показывала, как это просто: рисовала квадрат, в нем — прямоугольное окошко, перечеркнутое двумя перпендикулярными линиями, символизирующими оконный переплет, сверху нахлобучивала скобкой крышу, увенчанную трубой с кудлатым дымом. Увлекшись, по обе стороны дома зигзагом обозначала забор, за ним — дерево с круглой стилизованной кроной, а над всем этим великолепием плыли барашки-облака и солнце посылало пунктирные лучи во все уголки картины. Аня срисовывала пасторально-урбанистический пейзаж, но делала это неохотно, исключительно из желания не противоречить маме, в последнее время особенно грустной и задумчивой.
Аня догадывалась — из-за папы. Он все время сердился: суп пересолен, много денег потратили неизвестно на что, новое платье мамы совершенно безвкусное. Иногда он спохватывался и, никогда не извиняясь в открытую, косвенно искал примирения: приносил домой «Каракумы» в коричневом бумажном кулечке или твердые кисло-сладкие китайские яблоки, выводил дочку на воскресную прогулку и сильно раскачивал качели в парке, ладил к трехколесному велосипеду новый заливистый звонок.
Но радостные дни бывали все реже. Гораздо чаще в их жизни бушевали грозы, особенно по ночам, когда родители думали, что ребенок спит. Она действительно засыпала с вечера, послушно подложив ладони под щеку, заботливо укрытая одеялом, подоткнутым под бочок, и обласканная мамиными торопливыми поцелуями и беглыми мимолетными поглаживаниями по мягким волосенкам. А ночью просыпалась от звуков за стенкой, ставших уже привычными: плачущего голоса матери, захлебывающегося то оправданиями, то извинениями, то жалобами, и гневно-обвинительных речей отца.
Все чаще стало доставаться и Ане. Причин было много: она была не мальчик, не красавица и почти что не умница. Умение видеть слова изнутри не афишировала, да и не догадывалась о том, что это свойство выходит за рамки средних способностей. Виктору хотелось большего: он пытался научить ее игре в шахматы — ничего не выходило, Аня не видела вариантов передвижения фигур по клетчатой доске. Хотел развить в ней математический склад ума, единственно достойный уважения, но с разочарованием обнаружил, что дочь начисто лишена способности оперировать числами и у нее полностью отсутствует пространственное воображение. В одну из ссор он резко бросил в лицо жене, что у ее дочери (ее! словно Аня, не оправдав надежд, перестала быть и его дочерью) математический идиотизм…
…Вот был бы у них вместо глупой девчонки умный послушный мальчик, тогда бы в доме звенел смех и шло нескончаемое веселье. Что бы такое сделать? Придумала! Вчера хорошенькая учительница «бэшек» сказала Светлане Дмитриевне, что в пятницу надо бы пораньше уйти, потому что родительский день. Аня дежурила, поливала цветы и все-все слышала. А пятница как раз завтра! Где у нас карандаши? Мама очень красивая. Надо губы поярче раскрасить, волосы позолотее и щечки яблочками. Платье пусть будет длинное, а на юбке оборочки. Здорово! И папа хорошо получился — глаза добрые, прямо всамделишные. А посредине — девочка. Похоже: косички в разные стороны, банты пусть будут синие, а платье горошком. И все за руки взялись крепко-накрепко. Замечательно! Теперь в одном углу пусть светит солнце, а в другом надо постараться ровненько написать: «Дорогие папа и мама! Поздравляю вас с родительским днем!»
— Какая ты у нас дурочка, — сказала мама.
— Ну ты додумалась, — сказал папа.
И засмеялись. Но не вместе, как бывает, когда у всех настроение хорошее. А как-то по отдельности. Конечно, рисунок не очень. У папы ноги кривоваты. У мамы глаза разные. Что делать, если никак не получается? Может, перевести картинку с открытки?
Взялась за дело. Водила по контурам исписанной шариковой ручкой, не оставляющей следов пасты, но зато четко продавливающей линии. Потом разорвала обличающую открытку на мелкие клочки и, крадучись, выбросила их в мусорное ведро. Избавившись от вещественного доказательства плагиата, раскрасила Ивана-царевича, умыкающего царевну верхом на сером волке.
— Вот!
— Ты хочешь сказать, сама рисовала? — хмыкнул папа, бросив беглый взгляд.
— Сама, — заупрямилась Аня.
— Да ты же перевела! Все слизала!
Папа, насмешливо улыбаясь, перевернул листочек обратной стороной, на которой предательски проступили выпуклые линии.
— Я просто сильно надавливала… Я сама! Сама!
— Нет, вы посмотрите на нее, — вмешалась мама. — Она еще и врет!
Такой коварной измены Аня не ожидала. Но не признаваться же, в самом деле!
— Я только немножко на открытку смотрела. И старалась-старалась, а вы мне не верите.
— Ах, так! — сказала мама. — Значит, в воскресенье никакого парка. Чтобы не врала.
— Будешь сидеть дома и думать о своем поведении, — сказал папа. — А все ты виновата. Вечно ты ей потакаешь.
— Можно подумать. Тоже мне, воспитатель великий нашелся.
Ну вот. Называется, помирились. И не очень-то хотелось крутиться на пестрой карусельной лошадке вместе с малышами. Просто весело идти рядом с папой. Он всегда что-нибудь интересное рассказывает. Особенно когда выпадает счастливый день… Опять в кухне ругаются. И все из-за нее.
Аня подошла к зеркалу. На нее смотрела худенькая замухрышка с тонкими серыми волосами, туго заплетенными в мышиные косички. Она не умела ничего: ни рисовать, ни играть в шахматы, ни решать примеры. Разве только читать. Но это не считается. Это как дышать или бегать. Только в самых диких племенах люди не умеют читать, и то потому, что их никто не научил. А у нас, между прочим, страна всеобщей грамотности.
В школу Аня пошла престижную, причем совершенно случайно: директриса не посмела отказаться принять ребенка «по месту жительства». Ее одноклассниками оказались дети и внуки больших начальников, но это стало иметь значение гораздо позже, в старших классах. Поначалу Аня даже удостаивалась благосклонности со стороны учительницы, поскольку вполне могла почитать вслух, если той нужно было срочно куда-то отлучиться. Но постепенно остальные дети преуспели в нехитром навыке, и она более ничем не выделялась среди одноклассников, уступая им в точных науках.
Особо тесной дружбы ни с кем не завела: учеников привозили в школу со всего города, а после уроков разбирали по домам, не позволяя бесцельно болтаться. Поэтому играла с детьми из собственного двора, а иногда заходила к Маше. Ее мама, открывая дверь, приветливо приглашала войти и печально улыбалась. Маша радовалась, чутко улавливая звуки знакомых торопливых шажков, бегущих по лестнице. Она светилась от счастья и с любопытством выспрашивала новости про погоду, школу, двор и улицу. Аня обстоятельно отчитывалась, не скупясь на живописные подробности, и усаживалась рядом с подружкой на диван. Пока она звонко и с выражением читала, Маша внимательно слушала и по ее бледному лицу скользили отблески переживаний. Иногда спрашивала, что означает то или иное слово.
Маша родилась слепой. Благодаря усилиям мамы и бабушки научилась понимать эпитеты, связанные с ощущениями: холодный, теплый, горячий; колючий, мягкий, бархатистый; гладкий, шершавый, скользкий. Но когда дело доходило до цвета, взрослые сдавались, не умея объяснить, и только констатировали факты: солнце желтое, небо голубое, трава зеленая… Иногда они пытались расширить границы и рассказать о том, что солнце бывает разным — не только желтым, но и раскаленно-багровым или пылающе-оранжевым; утренним, полуденным и вечерним; летним и зимним; восходящим и заходящим; ласковым и грозным. Маша сосредоточенно слушала и запоминала, потом легко воспроизводя новые слова.
Шестилетнюю Машу надо было немедленно научить читать, и второклассница Аня самостоятельно изобрела велосипед. То есть придумала писать крупные буквы на картонке, мелко-мелко прокалывая их толстой иглой. На обороте проступали рельефно-шершавые линии, по которым Маша водила тонким прозрачным пальцем. Их вовремя поймала за этим занятием бабушка, объяснив, что многие буквы получаются в перевернутом виде, а слова читаются справа налево.
Тогда Аня вылепила огромные буквы из пластилина и укрепила их на той же истыканной иглой картонке. Вскоре взрослым удалось где-то достать по знакомству набор пластмассовых букв, передвигавшихся по магнитной доске, и она стала составлять для подруги простенькие предложения.
Маша, выучив буквы по звукам и прикосновениям, по-своему описывала их. О в ее восприятии оказалась гладкой, Ж — шершавой, Г — колючей, Т — острой, Ш — извилистой, У — горячей, а С почему-то скользкой.
Аня, во время игры забывавшая о том, что Маша слепая, дома пыталась представить: как это — не видеть? Плотно закрывала глаза ладошками, но между пальцами светились красные линии. По-честному изо всех сил зажмуривалась, но по темно-вишневому фону бежали золотые искры, вспыхивая и рассыпаясь. И в любую секунду можно было открыть глаза и убедиться в том, что все по-прежнему на месте: небо застыло перевернутой чашей, облака плывут фантастическими фигурами, деревья подкидывают ветвями ветер.
Иногда, вспомнив о подружке поздним вечером, уже в постели, лежала в темноте, внезапно наступившей после щелчка выключателя, и несколько минут испуганно таращила глаза. Но постепенно начинали проступать знакомые предметы: луна поднималась над крышей соседнего дома; уличный фонарь качался, освещая поочередно то платяной шкаф, то стул с небрежно брошенной одеждой; редкие машины озаряли фарами комнату.
Ощутить в полной мере мрак, обступавший Машу, не могла, и только всей душой жалела ее. Более всего сочувствовала подруге из-за того, что та была лишена счастья свободных, ничем не скованных, никем не навязанных встреч с книгами…
