Читаем Отменённые историей онлайн бесплатно

Декретом Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров от 11 ноября 1917 г. в Советской России были уничтожены сословия, сословные звания и гражданские чины. Еще раньше — вскоре после падения самодержавия — были уничтожены придворные звания и практически отменено титулование. Между тем до 1917 г. система чинов, званий и титулов была одним из устоев царской государственной машины и важным элементом общественной жизни. Чины и звания были не просто почетными наименованиями, а означали наличие у их носителей определенных комплексов прав и привилегий. Указывая на приобщение к власти, чины и звания прочно срослись со всем сословно-бюрократическим строем царской России и в конечном счете служили интересам господствующих классов.

Существовавшая в течение двух веков громоздкая система давно уже отошла в прошлое и прочно забыта. И тем не менее наш современник, обращаясь к исторической литературе, постоянно сталкивается с упоминанием чинов, званий и титулов. Часто он может встретить их на страницах художественных произведений — Пушкина и Грибоедова, Толстого и Гоголя, Чехова и Горького. Неосведомленность о них нередко затрудняет понимание исторической литературы и художественных произведений. Но, конечно, особенно важно знание системы чинов, званий и титулов для тех, кто в силу своих служебных обязанностей обращается к историческим материалам — для историков, литературоведов, краеведов, архивистов, историков естествознания, искусствоведов, музейных работников, режиссеров театра, кино, телевидения. Историку такое знание очень часто бывает важно для самого понимания темы исследования, в особенности же при атрибуции исторических источников: для выяснения личности автора или адресата по упоминаемому чину или званию либо для установления примерной даты документа по времени существования упоминаемого чина (звания) и пожалования его данному лицу. Но во всех подобных случаях историк, конечно, должен разбираться в соответствующих терминах, понимать, что за ними скрывается, и — это особенно важно — уметь отличить норму от исключения. Историку необходимо быть осведомленным о том, какое значение имел тот или иной чин или звание, какие права и обязанности были с ними связаны, кому они могли быть — и не могли быть — даны, в какое время существовали. В исторических исследованиях и литературно-художественных произведениях биографического жанра знание чинов, званий и титулов приобретает особую важность.

Между тем даже историки-профессионалы весьма слабо разбираются в системе чинов, званий и титулов, существовавшей в дореволюционной России. Читатели же исторических произведений, как правило, совершенно о ней не осведомлены. Причина этого — ив невнимании к этому явлению прошлого, и в неудовлетворительности специальной литературы. Имеющиеся публикации (сборники законов, ведомственные справочники, дореволюционные энциклопедии и т. п.) неполны, не показывают явления в развитии, в большинстве случаев идеализируют его; к тому же они просто труднодоступны и неудобны для пользования. Обобщающих работ вообще нет.

Чтобы пояснить читателю нашу мысль, обратимся к примерам.

Вот что можно прочесть в дневнике министра внутренних дел П. А. Валуева за 28 октября 1866 г.: «Граф Берг произведен в фельдмаршалы. Генералам Коцебу и Безаку даны андреевские ленты, генерал-адъютанты Граббе и Литке возведены в графское достоинство, и первый из них посажен в Совет. Членами Государственного совета, кроме его, назначены государь цесаревич, генерал Дюгамель, адмирал Новосильский, князь Вяземский, Н. Муханов, граф Александр Адлерберг и князь Орбелиани. Князь Вяземский, кроме того, пожалован вместе с Веневитиновым в обер-шенки».^{1} Валуев отмечает все эти события отнюдь не потому, что сам придает им существенное значение. Напротив, он как несомненно умный человек относится к ним критически и даже с иронией. Но он в этом и других случаях подробно записывает их как штрих для характеристики эпохи, как события, важные для современников. Если читателю даже и известны упомянутые в приведенной нами цитате чины, звания и титулы, то выяснение реального их значения — связанных с каждым из них прав и обязанностей и их соотношения (т. е. относительной ценности их) — наверняка вызовет затруднения.

Действительный статский советник А. В. Кривошеин в мае 1905 г. был назначен товарищем (т. е. заместителем) главноуправляющего землеустройством и земледелием и одновременно пожалован «в должность гофмейстера». Что это означало? Должен ли был Кривошеин занимать две должности или во втором случае речь идет о каком-то звании или чине? Какова их реальная значимость? На эти вопросы едва ли в состоянии ответить даже большинство историков.

Пример того, как упоминание в тексте документа титулов дает возможность установить приблизительную дату этого документа, когда она неизвестна, приводится советским литературоведом С. А. Рейсером.^{2}

Сохранилось письмо И. С. Тургенева его хорошему знакомому И. М. Толстому. Текст документа не дает никаких оснований для датировки. Но указан адрес: «Его превосходительству Ивану Матвеевичу Толстому». С. А. Рейсер правильно отмечает, что такая форма обращения была возможна лишь до апреля 1860 г., когда Толстой получил придворный чин обер-гофмейстера, требовавший титула «ваше высокопревосходительство». Право же на титул «превосходительства» было приобретено Толстым в 1844 г. вместе с гражданским чином действительного статского советника. В данном случае автор правильно заключает, что письмо было написано между 1844 и 1860 гг. Но вообще в подобных случаях следует принимать в расчет не только чин, но и должность, поскольку класс должности мог превышать класс чина и давать право на более высокую форму обращения. С. А. Рейсер, однако, ошибается, сообщая, что в 1843 г. И. М. Толстой имел титул «ваше высокоблагородие»: до получения чина действительного статского советника (IV класс) Толстой пользовался титулом V класса — «ваше высокородие».

Неточные представления о чинах и званиях содержатся и в весьма полезной и умной книге М. О. Чудаковой «Беседы об архивах». Автор пишет о том, как по форменному платью (мундиру) опытный историк, музейный работник или архивист могут атрибутировать лицо, изображенное на портрете. По мнению М. О. Чудаковой, в некотором случае это может быть «генерал-лейтенант свиты его величества, причем по аксельбанту можно увидеть, каким именно императором пожалован он в свиту».^{3} Но в этом суждении ошибка: такого «чина» никогда не существовало; не было и такого свитского звания. Речь может идти о лице в звании генерал-адъютанта его величества, имеющем чин генерал-лейтенанта. И еще: имя того царя, который пожаловал свитское звание, может быть установлено по вензелю на погонах, но никак не по аксельбанту.

Иногда с особенностями титулования связаны литературоведческие загадки. Читая пушкинского «Дубровского», читатель убедится в том, что генерал-аншеф Троекуров называется там то «ваше высокопревосходительство», то просто «ваше превосходительство». Что это: невнимательность А. С. Пушкина, непонятный нам его умысел или существовавшая в действительности возможность разного титулования? Надо учесть, что генерал-аншеф пользовался правом на более высокий титул — «ваше высокопревосходительство», так что применение второго было равносильно умалению его достоинства. Поэтому последнее предположение, казалось бы, отпадает. Какое же из первых двух верно, мы не знаем.

В обществе дореволюционной России отношение к чинам, званиям и титулам было разным. В бюрократической и обывательской среде им придавалось очень большое значение. В демократической же среде (особенно в последней четверти XIX и в начале XX в.) отношение к ним (и особенно к гражданским чинам) было негативным, хотя их важная объективная роль в современной жизни страны — роль отрицательная — вполне осознавалась.

В чем же проявлялось значение чинов, званий и титулов? Разъяснить это современному нам читателю оказывается довольно сложным. Любопытно, что, предвидя это, государственный секретарь А. А. Половцов писал Александру III в 1886 г.: «Настанет время» когда историку трудно будет объяснить, что такое был чин, но сегодня нельзя не считаться с этим полтораста лет слагавшимся, вросшим в привычки русского честолюбия фактом».^{4}

Прежде всего это значение определялось, конечно, теми правами, которые давали чины, звания и титулы — правами на вступление в привилегированное сословие, на занятие должностей государственной службы, на близость ко двору, на некоторую независимость от самоуправства местных властей, на почетное положение в обществе (выражавшееся, в частности, в праве на мундир и знаки отличия, на почетную форму обращения, на старшинство среди коллег). По справедливому замечанию одного из современников — В. Я. Стоюнина, чины были важны потому, что давали их обладателям «по крайней мере хоть те права, без которых человеку, хоть несколько развитому и образованному, невыносимо было жить в обществе» того времени.^{5}

Русская литература прекрасно отразила общественное значение чинов.

В «Горе от ума» А. С. Грибоедова отказ от искания чинов и критическое отношение к ним воспринимаются персонажами как неразумность, как антиобщественные поступки и признак вольнодумства. Княгиня Тугоуховская с ужасом говорит о своем племяннике Федоре:

Скалозуб рассказывает о брате:

Сам он считает, что для того, «чтобы чины добыть, есть многие каналы». Свой путь в полковники он разъясняет с наивным цинизмом:

Молчалин, пытаясь выяснить причины иронической раздражительности Чацкого, спрашивает его:

И получает в ответ;

Но, пожалуй, наиболее ярко разлагающее влияние чинов и чинопочитания раскрыл А. П. Чехов. В рассказе «Торжество победителя» выводится «его превосходительство» Козулин, который, обойдя чином и должностью своего бывшего начальника Курицына, унижающе мстит ему за прошлые издевательства, пригласив к себе на блины. «Вот что прежде бывало! Вот как живали!» — заключает Козулин рассказ о своих мытарствах в прошлом. «А теперь? — продолжает он. — Пфи! А теперь я… я лад ним… Хе-хе-хе… Я ему в жизнь перчику… перчику!». В «Толстом и тонком» Чехов рассказывает о более типичной ситуации — о том, как разница в чинах воспринималась младшим по чину, коверкая человеческие отношения. Диалог между двумя друзьями детства начинается так:

— Порфирий! — воскликнул толстый, увидев тонкого. — Ты ли это? Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!

— Батюшки! — изумился тонкий. — Миша! Друг детства! Откуда ты взялся?

Кульминация же истории излагается автором следующим образом:

— Ну, как живешь, друг? — спросил толстый, восторженно глядя на друга. — Служишь где? Дослужился?

— Служу, милый мой! Коллежсским асессором уже второй год и Станислава имею […] Ну а ты как? Небось уже статский? А?

— Нет, милый мой, поднимай повыше, — сказал толстый. — Я уже до тайного дослужился… Две звезды имею.

Тонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его посыпались искры. Сам он съежился, сгорбился, сузился… […]

— Я, ваше превосходительство… Очень приятно-с! Друг, можно сказать, детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с.

— Ну, полно! — поморщился толстый. — Для чего этот тон? Мы с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание!

— Помилуйте… Что вы-с… — захихикал тонкий, еще более съеживаясь. — Милостивое внимание вашего превосходительства… вроде как бы живительной влаги…» и т. д.

Все то, что было замечено относительно чинов и чинопочитания художниками слова, многократно подтверждают мемуарные источники. Характерный случай, например, рассказывает в своем дневнике государственный секретарь Е. А. Перетц. В конце 1880 г. на обеде у принца Ольденбургского московский генерал-губернатор «полный генерал» князь В. А. Долгоруков выразил неудовольствие по поводу того, что был посажен по левую руку от хозяйки, тогда как, по его мнению, он раньше был произведен в чин, чем равный ему по классу чина, но посаженный по правую руку от принцессы сенатор действительный тайный советник М. П. Щербинин. Принцессе пришлось оспорить старшинство Долгорукова, сославшись на то, что она «сама назначает места по спискам старшинства». При этом она заметила Е. А. Перетцу: «Вы считаете это пустяками, а между тем, поверьте, оно не так. Немногие, как Долгоруков, прямо заявляют о своем старшинстве. Но если они не следуют его примеру, то это вовсе не доказывает, чтобы они о старшинстве своем не думали».^{6}

В правительственных кругах царской России чинам также придавалось громадное значение. Наиболее ярко необходимость их (в особенности гражданских чинов) для самодержавия выразил министр народного просвещения граф С. С. Уваров — автор известной реакционной формулы «православие, самодержавие и народность». В 1847 г. он подал Николаю I записку, в которой доказывал, что система чинов является «силою, не бывалою в руках других государей и составляющею твердую опору… власти». Чины есть «орудие столь могущественное, что, доколе оно останется в руках властителей, едва ли что-либо может поколебать самодержавную власть в ее основаниях». От чинов, а не «от рода, от богатства и даже от дарований» зависело «гражданское значение всех и каждого». Суть именно в том, что высоких должностей мало, а охотников на них много. Отмена чинов привела бы к отказу от службы людей состоятельных и к демократизации чиновничества.^{7}

Хотя на протяжении всего XIX в. вопрос об отмене гражданских чинов (или о реорганизации системы чинопроизводства вообще) неоднократно рассматривался в правительственных верхах, они все же просуществовали до 1917 г. без сколько-нибудь существенных изменений. Решающее значение при этом имели соображения, подобные выдвинутым С. С. Уваровым.