Читаем Открытая дверь онлайн бесплатно

В детстве Петьке раньше всего пришлось осмыслить и уяснить такие понятия, как деньги, водка, любовь. О деньгах в их доме говорили все: отец, мать, соседи. О деньгах судачили в гостях у тети Маши, куда изредка водила его мать, о деньгах спорили и из-за них дрались родители Коськи — Петькиного товарища, ненадежного и капризного.

Нередко Петька выгребал из-под дивана старые боты, в которых прятала деньги мать, и с немым удивлением часами рассматривал и перебирал мятые бумажки. Что за волшебная сила таилась в них? Вот за этот бумажный лоскут с обгрызенными краями он мог выбрать в магазине самую красивую игрушку, набить карманы орехами, целый день кататься на автобусе. Какое это чудо деньги! Это не скатерть-самобранка, о которой рассказывала ему тетя Маша, это лучше. Скатерть носить неудобно, чемодан надо или сетку, а деньги…

Петька делал из газеты кошелек, набивал его деньгами и важно ходил по комнате с материной кошелкой. Разыгрывал из себя покупателя, укладывал в кошелку воображаемые банки с вареньем, орехи, мороженое, щедро расплачивался наличными.

За этим занятием застал его однажды отец. Увидев деньги, он крякнул, угрюмые глаза его, утопленные под сросшимися бровями, словно выдвинулись вперед, ожили, заблестели. Он дал сыну одобрительного шлепка и просипел: «Где нашел?» Потом сграбастал бумажки и заговорщицки подмигнул.

Петька знал, что отец вернется пьяным. Будет плакать и целовать его или будет бить. Деньги уже не казались Петьке таким прекрасным, сказочным чудом. Он хотел, чтобы их было меньше. Тогда меньше будет водки.

Водка! Она была для Петьки символом зла. Напрягая весь свой детский ум, собирая в комок все свое понимание окружающего мира, он пытался ответить: зачем она? И не мог. Петька сливал в рот капли из пустых бутылок и долго плевался. Зачем она?

Но вставал новый вопрос: что такое любовь?

Это слово Петька слышал на дню десятки раз. О любви говорило радио, любовь показывали в кино, о любви писали в книгах. Любовь — что это? Никто из живых людей, окружавших Петьку, о любви не говорил. Никогда, ни разу. Только Коськины гости, напившись пьяными, ревели о ней песни так, что дребезжали оконные стекла. Они вытягивали слово «любовь» долго, тяжело, разнобойные голоса их сливались в нем воедино, лица синели от напряжения и становились похожими на Коськино лицо, когда он тужился на толчке.

Как-то раз Петька попытался узнать о любви у тети Маши. Она хихикнула ему в лицо гнилыми зубами и погрозила толстым, как сарделька, пальцем: «Любовь? Хе-хе… Ишь пострел! Раненько, раненько. А как отцу-то скажу?»

Петька почему-то покраснел и никогда не пытался больше выяснять этот вопрос у взрослых.

Напиваясь пьяным, отец всегда бил мать. Часто, когда он уже не мог стоять на ногах, мать одолевала его. Она колотила его рукояткой от швабры. Колотила увлеченно, с наслаждением. Иногда они напивались вместе, и потом в комнате долго не выветривался запах рвоты. Пьяные, они не стеснялись сына. Петька выходил на крыльцо и не препятствовал Коське, который подглядывал за его родителями в дверную щель. «Это любовь, я знаю», — шептал Коська слюнявым ртом и косил глазом к носу.

«Зачем люди живут?» — и этот вопрос начинал интересовать Петьку.

Со своей первой школьной учительницей Петька познакомился и подружился еще до школы, в пятую годовщину Победы.

Жила учительница в их доме в соседнем подъезде. У нее были красивые пышные волосы, собранные в пучок, и от нее всегда пахло духами. Знакомство их состоялось так.

В тот день, вернее, вечер, отец бил мать особенно страшно. Сграбастав железной лапищей жидкие материны волосы, он колотил ее лицом о дверной косяк. Мать выла пронзительно и жутко. Петька выскочил в коридор и стал молотить кулаками в соседние двери. Но двери молчали. Петька чувствовал, ощущал, как за ними таились люди. Таились и молчали. Все боялись отца, у него был топор. Мать уже не кричала. Она сорвала голос и лишь хрипела, пузырила кровавой пеной изо рта. Отец осатанел.

Петька метался по коридору, бил ногами в замершие двери, кричал, плакал. Внизу в подъезде стали собираться люди.

«Безобразие, — сказал кто-то, — милицию надо вызвать и «скорую»…»

В эту минуту Петька увидел ее, будущую свою учительницу. У нее было бледное лицо и большие немигающие глаза. Она вошла в их комнату и молча прикрыла за собой дверь. С ужасом Петька ждал развязки: отец убьет женщину. Еще никто, кроме милиционеров, не решался войти в их комнату, когда свирепел отец. Он был очень сильный, его отец. На пилораме, где работал отец грузчиком, только он мог поднять вытянутой рукой тяжелый лом. А когда однажды пилорамщик дядя Коля показал Петьке с Коськой прием самбо, отец усмехнулся и сказал: «Супротив лома нет приема». Потом, во сне, отец часто гонялся за ним с ломом в руках, и, даже проснувшись, Петька долго не мог отдышаться и успокоиться.

Хрип матери за дверьми прекратился. Решившись, Петька заглянул в комнату. Мать, вытянувшись, лежала на кровати. Учительница сидела возле нее и обтирала ей лицо мокрым полотенцем. Отец грудился на полу, привалившись спиной к стене, мычал и скрежетал зубами. Он был совсем пьян. Приехали «скорая помощь» и милиция. Матери перевязали лицо бинтами, а отца увезли милиционеры. Он не сопротивлялся, лишь мычал да изредка глубоко утробно завывал, а может, стонал.

Утром отца из милиции выпустили, а на работе лишили его премии. Премию эту отец ждал давно и обещал Петьке купить на нее зимнее пальто. Мать с горя досрочно распаковала бутыль с брагой и напилась. Она плакала, ругалась, проклинала жизнь и отца, грозилась выцарапать глаза учительнице, которая сует нос в чужую жизнь.

Петька знал, что пьяная мать может осуществить свою угрозу, и побежал предупредить учительницу об опасности. И остался у нее ночевать.

С этого дня началась их дружба.

В комнатке учительницы всегда было тихо и чисто. Пахло духами и сосновыми ветками. Здесь не говорили ни о деньгах, ни о водке. Не говорили здесь и о любви. Никогда, ни разу.

Лежа на раскладушке, Петька следил за громадной тенью учительницы на стене и мешал ей вопросами.

— Зачем люди живут?

Тень вздрагивала, в лицо ему ударял свет настольной лампы, и тихий голос отвечал:

— Не знаю.

Петьку волновало и тревожило это ее «не знаю». Он словно взрослел, проникался безграничным доверием к учительнице. Из всех взрослых она одна не боялась произносить эти слова: «Не знаю».

— Ты зачем живешь? — настаивал Петька.

— Наверное, чтобы учить детей.

— А как дети рождаются?

Она объясняла это просто. Понятно и просто. Петька не мог понять только одного: как они дышат в животе у матери.

— А почему у Шаминых машина? Тетя Маша говорит, что нам на машину деньги еще до новой эры надо было копить? Это что — эра?

Петька расспрашивал ее обо всем. Лишь об одном спросить не решался. О любви. Ему казалось, что она скажет «не знаю». Все взрослые должны знать про любовь. Но почему они молчат, никогда не говорят о ней? Почему, когда спросишь их, переглядываются и ухмыляются, как тетя Маша? Почему стыдятся ее? Значит, любовь и вправду то, о чем говорит Коська? Тогда зачем поют о ней песни, рассказывают сказки, называют прекрасной? Петька не решался спросить учительницу о любви. Зато она рассказывала ему много другого интересного: о Миклухо-Маклае, Илье Муромце, о бесстрашных полярниках, о странах, где живут слоны и крокодилы. Но больше всего рассказывала учительница о людях. Это были добрые, смелые и сильные люди, совсем не похожие на тех, которых видел Петька вокруг себя. Эти люди всегда готовы прийти на помощь незнакомому человеку, ради добра и справедливости они пойдут на подвиг и даже на смерть.

Петька верил и не верил учительнице. Он не сомневался, что она говорит искренне, но… слишком чисто и тихо было в ее комнате. Учительнице не приходилось кричать, звать на помощь, стучаться в двери, за которыми таятся люди, готовые на подвиг. Не приходилось убирать с пола прокисшую рвоту.

В такие минуты Петька чувствовал себя старше и опытнее учительницы.

Только много лет спустя открыл он для себя несложную истину: видеть больше грязи не значит лучше знать жизнь.

Солнечным цветастым утром ворвалась в Петькину жизнь школа. В новых отглаженных брюках, в белой до хруста рубашке, с ранцем за плечами, он едва поспевал за отцом.

Отец держал его ладонь в своей мозолистой лапище и вышагивал грациозно-тяжело, как конь. Широченные плечи отца туго обтягивала клетчатая косоворотка, рукава были закатаны по локоть, и на бронзовых мускулах переливались вытатуированные голубые якоря. Отец был трезв и чисто выбрит. Несколько раз он важно кивал головой встречным знакомым и трогал в знак приветствия сломанный козырек кепки. Петька тоже кивал, но кепку не трогал. Знакомые ошарашенно таращились на них, не узнавая, потом лица их расползались запоздалыми сусальными улыбками. Они оглядывались им вслед и перешептывались, — не приходилось им видеть Петьку с отцом при таком параде.

Отец, будто не привыкать ему ходить трезвым, выбритым, в чистой рубахе, высоко держал голову, и лицо его, губастое, с мясистым треугольным носом, выражало: «А вы как думали?! Люди — не хуже вас». Такое выражение Петька видел однажды на лице деда Саши, что возил мимо их дома «золото» на худущей кляче. Таких, как дед Саша, тетя Маша звала «золоторотиками» и презирала «фибрами».

Завидев повозку старика, люди отворачивались и зажимали носы. А дед Саша невозмутимо восседал на зловонном ящике, за которым на длинном шесте дребезжал черпак, и сочно похрустывал огурцом. Петька с Коськой на спор, кто дольше выдержит, шли рядом. Коська сдавался первым: зажимал рот ладонью и прыскал в сторону. Дед Саша улыбался, а Петька старался заглянуть ему в рот: почему тетя Маша зовет его золоторотиком? У деда Саши выглядывали из-под усов четыре длинных прокуренных зуба, золотых не было видно.

Как-то при случае Петька спросил тетю Машу: почему она зовет старика «золоторотиком»?

— «Золоторотиком» почему? — переспросила тетка и задумалась, подперев сдобное лицо кулаками.

Была тетя Маша в этот момент в небольшом подпитии, и вопрос Петькин, видимо, разбередил ее воспоминания, растравил.

— Эх, племяш, племяш! — вздохнула она. — В четырнадцатом годочке в Питере за мной офицерик ухаживал. Да. Натуральный офицер, со шпорами, молоденький. И уж как он в меня втюрился, как втюрился… Запамятовала теперь и лицо его, и фигуру, а шпоры помню. Все, бывало, ими, как колокольчиками, позванивает и ручку мне целует. Я девка — шестнадцати годков, в соку самом, в томлении, а он молоденький, несмелый, все ручку, все ручку… Жили мы тогда неподалеку от Ротной улицы. В бараках по Ротной мастера «золотого» дела проживали, потому и прозывали их «золоторотиками». Один ихний, Ванька Черный, за мной ухаживал. Прохода, бывало, не давал, все щупал. Мужик веселый, отчаянный, да «золоторотик». На улицу с ним не кажись, от людей срам. А потом он про офицерика моего дознался. Как сейчас помню: у окошка сидим. Офицерик ручку-то у меня целует, целует. Раскраснелся весь, сердешный, раздышался, поосмелел впервой — за пазуху полез, к грудям. Вдруг чую: дух по горнице пошел нехороший. Неужто, думаю, Ванька подъехал? И впрямь! Слышу, кричит: «Эй, вашбродь!» Офицерик мой из окошка высунулся и строго: «Чего тебе?» А Ванька на повозке смердящей скалится. «Позови, — говорит, — вашбродь, девку мою, Машку. Пусть водицы испить принесет. Жарко!» Ой, господи! Стыдоба-то, стыдобушка какая! Сраму-то, сраму. С той поры офицерик мой не показывался. Как в воду канул. Ванька Черный сватался ко мне, да я ему отказала, от ворот поворот дала. Видеть его, «золоторотика», не могла, фибрами презирала. Глазелки бы ему, бесстыжему, выцарапала.

Вскоре после теткиного рассказа о «золоторотиках» Петька с Коськой встретили возле кинотеатра деда Сашу. И не сразу узнали его. Был он в новом светлом костюме, в соломенной шляпе и совсем еще не старый. Под руку с ним шли две стройные девушки с толстыми косами, наверное, дочери, а может быть, внучки. Мальчишки пялили на деда Сашу глаза, пораженные новым его обличьем. Коська шевелил ноздрями, принюхивался. Петька тоже понюхал, но ничего такого не уловил. Дед Саша узнал их, усмехнулся, подмигнул. На его морщинистом лице и появилось тогда это выражение: «А вы как думали?! И мы не хуже вас!»

Короткий путь от дома до школы рука в руке с трезвым отцом запомнился Петьке на всю жизнь. Он не только не стыдился отца в эти минуты, он гордился им: сильным, важным, который не боится драться против всех Коськиных гостей.

Петька старался повернуть тяжелую руку отца так, чтобы знакомые могли видеть на ней выколотые якоря и голубые волны. Ведь его отец был раньше балтийским матросом и плавал на корабле.

Школа встретила Петьку с отцом барабанным боем, разноголосым гамом, красными галстуками.

— На линейку становись! — кричал толстый дядька, тоже в красном галстуке, и бегал вдоль забора, размахивая руками.

Петька издали узнал учительницу, обрадовался и, вырвав руку из ладони отца, бросился к ней.

— Тетя Лена, здравствуй! Вот и я…

— Здравствуй! — сказала учительница строго. — Становись сюда.

Она наклонилась к Петьке, коснулась теплыми губами его уха, прошептала:

— Зови меня Еленой Викторовной, и на «вы». Хорошо?

— Ладно, — согласился Петька, но про себя обиделся. Учительница не очень-то обрадовалась его приходу.

Линейку выстраивали долго. Петька ревниво косился на учительницу, которая улыбалась и говорила что-то мальчишкам, дулся, праздничное настроение его пропало.

Отец, скрестив руки на груди, наблюдал за Петькой из толпы родителей и высился над всеми, как памятник.

Рядом с Петькой стояла девочка с громадным красавцем букетом. Цветы мешали Петьке, елозили у него по шее, лезли в глаза, мешая наблюдать за учительницей.

— Чего веником колешься! — буркнул Петька и отодвинул букет в сторону.

— Ты почему без цветов? — спросила девочка.

— Вот еще… Зачем… — скривился Петька.

— Учительнице подарить.

Совсем рядом увидел Петька глаза девочки. Они были большие, влажные и словно слепленные из мелких зеленых стекляшек. Он хотел возразить девочке, но не нашелся что сказать и промолчал.

Девочка развязала букет, распотрошила его, протянула половину Петьке.

— Возьми. Бери, бери, у нас дома много цветов.

Петька вдруг застеснялся, размяк и взял букет.

— Ай, ай, внученька, жадобная ты моя! — запричитал кто-то сзади. — Чевоть это ты с цветочками сотворила-сделала!

Петька оглянулся. Прихрамывая, к ним спешил высокий одноглазый старик с бородой. Он подошел к Петьке, впился костлявыми пальцами в его плечо, зашептал ласково, со злобинкой:

— Эвон мальчонко-то какой слюбный! Возроти Юлечке цветочки, возроти, жалобный…

Одной рукой старик поглаживал Петьку по голове, другой выкручивал букет. От старика пахло табаком и гнилыми зубами.

— Ты мне давал цветы? — спросил Петька громко. — Давал?

Старик воровато зыркнул по сторонам недобрым красноватым глазом и зашипел:

— Ах лихостина! Тля! Возроти, говорю! — и так дернул букет, что едва не вывернул Петьке плечо.