Читаем Отёсовцы онлайн бесплатно

По постоялому двору Баранова ходил парнишка лет тринадцати и каждого постояльца опрашивал:

— Дядя, ты не ардашевский будешь?

Стояла такая жара, что собаки бегали с высунутыми языками, а люди еле передвигали ноги. Видать, лень было мужику откликнуться парнишке, ответить ему.

Малец не отставал:

— Спрашиваю, не ардашевский?

Тогда уж недовольно отвечал мужик:

— Говорят тебе — нет.

— Ничего ты не говорил.

И парнишка, размахивая узелком, шел к другому постояльцу. Постояльцев во дворе было много — как в базарный день. Кто запрягал коней, кто смазывал колеса. Иные распивали в помещении чай. По счету, наверно, десятый постоялец сразу ответил толком парнишке:

— Нет, молодчик, мы не ардашевские, а вон с Микишкой ругается, так тот…

Малец зашагал к забору. Там у телеги, полной навоза, бородатый мужик бранился с работником Баранова Микишкой.

— А какое ты право имел на мою телегу навоз класть, мошенник эдакий! — кричал он.

Микишка, будто не слыша, под навесом молча соскребал лопатой навоз.

— На дармака норовят всё, — разорялся мужик. — Дозволено вам насмехаться над постояльцами!

Малец подошел к мужику.

— Он, может, твоими же вилами накладывал-то, — сказал он.

Микишка отставил лопату и смахнул со лба пот.

— Тебе же все равно порожняком ехать-то, — сказал он, — вывезешь за город и свалишь там…

— Ежели б все равно, лазали б в окно, — сказал мужик, — а то на что-то двери прорубают.

Пока запрягал он клячу, малец все терся около: то чересседельник перекинет, то вожжи заправит.

— Свали, дядя, тут — и баста, — подзадоривал он мужика.

Мужик хлестнул раза два клячу, круто свернул влево и так опрокинул воз, что ни соломинки не осталось на телеге.

— Это ловко, — захохотал малец, — так вот и надо!

Микишка выбежал из-под навеса, с лопатой подался на мужика:

— Вот хлюст какой! Варнак!

Парнишка кинул на телегу узелок, схватил железные вилы.

— Не лезь! — закричал он, направляя вилы на Микишку. — Запорю!

Из каменного двухэтажного дома вышел сам Баранов, остановился на крыльце.

— Ты что это, мужик, тут и свалил?

Бородач, не оглядываясь, погнал клячу к воротам.

— Не надо нахальничать, Матвей Петрович, вот что! — крикнул он Баранову.

Малец стоял на телеге с вилами в руках, как часовой. Высунув язык, строил он Микишке рожи: таращил глаза, казал ему нос. А у самых ворот крикнул:

— Болван чубастый!

Когда отъехали от постоялого двора шагов двадцать, малец положил повдоль телеги вилы, присел.

— Номер их не прошел, дядя, — весело повернулся он к бородачу.

— Ведь всюду норовят на шею сесть, — злобился мужик.

Тут он оглядел парнишку. Видать, что-то хотел сказать ему или спросить, но колеса так дребезжали, что надо было говорить криком. Ехали по мощеной Приютской улице.

В такт шагам клячи парнишка начал наигрывать на ушах. По очереди нажимал ладонями то на одно, то на другое ухо. Получалась интересная музыка: в ушах егозило взад-вперед «ухи-ухи-ухи».

— А ты далеко ли? — спросил наконец мужик парнишку.

— Ухи-ухи-ухи, — твердил тот, нажимая ладонями разом на оба уха.

По кривой улице кляча вывезла телегу на гору. С горы весь город стал виден как на ладони. Затонули дома в зеленях, только собор и церкви выбивались маковками куполов.

— Заморил кобылу, — вздохнул мужик.

— Ничего, доедем помаленьку, — делово отозвался малец.

Бородач опять оглядел парнишку и опять ничего не спросил. С Вокзальной улицы выползло навстречу три грузовика. Кляча подняла уши, шарахнулась в сторону. На открытых площадках автомобилей везли раненых солдат. Лежали солдаты лицом к небу, и ступни их ног торчали как колодки.

— Ишь, готовеньких привезли, — вздохнул бородач.

— Это с эшелона, — сказал парнишка, — каждый день привозят с фронта.

Когда уже грузовики были далеко позади, кляча побежала рысью.

После линии железной дороги оборвалась каменная мостовая. Сразу замерли колеса. По левой стороне дороги шли деревянные дома. Почти над каждым домом высилась стеклянная вышка, и над каждым крыльцом висела вывеска «Фотография».

Бородач намотал вожжи на левый локоть и, вытащив кисет, стал закуривать.

— Табачком балуешься? — обернулся он к парнишке.

— Нет, не пробовал еще, — ответил малец.

Намуслив папиросу, бородач залепил ее и, положив на кремень кусочек трута, кресалом начал выбивать огонь. При этом приговаривал в такт:

И, когда задымился трут, ловко приставил его к концу папиросы.

— Как пахнет трут-то, — сказал малец.

Бородач раскашлялся от табака.

— Надо бы со своим смешать… крепкий маньчжурский, — сказал сквозь кашель.

По правую руку от дороги показались казармы. Стояли они громадные, цвета моркови. На площади военного городка шли строевые занятия.

Офицеры держались обособленно, в стороне от марширующих солдат. Отчетливо выбивалась из шума команда:

— В ногу!

Враз отзычивали солдаты:

— Айть, два, три!

— В ногу! — подзадоривал командир.

— Айть, два, три! — отвечали солдаты.

— Левой! — поддавал командир.

— Айть, два, три!

Бородач мотнул носом в сторону городка:

— На убой обучают. Неделю поманежат — и на фронт.

— Известно, на убой, — согласился малец.

— Ной-ты, шкура барабанная! — хлестнул бородач клячу и заерзал на месте, — Петруху-то моего вот-вот возьмут… на очереди он.

Малец чуть приподнялся.

— Пойдет, так возьмут, — выпалил он, — а не пойдет служить белым, так и не возьмут.

Бородач уставился на мальца.

— А ты, молодец, далеко ли едешь? — спросил он.

— Да к вам еду, — ответил малец. — В Ардаши… У вас сестра служит писарем…

— А-а-а, — протянул мужик, — что ж это, стало быть, ты брат Алёны Михайловны?

— Ну да, вот к ней и еду.

— Папаше-то, видно, в городе не прокормить было вас? — хозяйственно спросил мужик погодя.

— Ну вот, — откинулся малец, — у нас же папаши нет.

— Помер родитель-то? — подивился мужик.

— Какое помер! Его же расстреляли…

Бородач вытаращил глаза.

— Депутатом был тятька в Совете, — продолжал малец, — ну и потерялся при перевороте. А после уж в газетах писали: так и так, тятька, пойманный, хотел с-под конвою сбежать. За то будто его и пристрелили.

— Вон чего! — дивился мужик.

Дух перевел малец и с азартом продолжал:

— А вот Антропов говорит, что тятька на самом деле сбежал с-под конвою. Будто теперь отряд себе набрал где-то там в тайге за Ардашами и орудует против белогвардейцев.

— Фамилия чья у вас? — спросил бородач.

— Как чья? Наша…

— Понятно, ваша, а как пишется?

— Бударин наша фамилия. В городе-то все знают. И в газетах писали про тятьку. Только будто он теперь под другой фамилией орудует. Антропов говорил.

По сторонам дороги начался мелкий березник. Справа в березнике паслось большое стадо рогатого скота. Тучные ходили коровы и быки, еле сгибая шеи.

— Это вот всё одного буржуя стадо, — сказал малец, — полковника Зелинского.

— Не было по Сибири помещиков — так обзавелись теперь, — сказал бородач. — Стало быть, на это обзаведенье и вышибают с нас подати…

Пасли стадо два пленных австрийца, оба в истрепанных серых мундирах.

— Небось картузный курят, — оглядел бородач пастухов. — Чехи вот тоже пленные были, а теперь господа первый сорт. Они-то и схлопотали нам царя-Колчака. — Бородач круто повернулся к парнишке. — Так, говоришь, в тайге орудует теперь папаша? — спросил его.

— Да нет, — протянул малец, — не я это говорю… Антропов говорит…

Город уже совсем скрылся. Только крыши казарм виднелись позади.

— У нас по одному парню четыре года панихиду служили, — точно вспомнил мужик, — похоронная пришла с фронту…

— А он жив вернулся?

— Нет, не вернулся — во Франции живет. Женился там и хозяйством обзавелся.

— Нет, — сказал малец, — тятьке не уехать в другое государство. Не иначе как в тайге он.

Бородач задергал вожжами.

Впереди без конца тянулся окопанный по обе стороны тракт. У самой дороги торчал перевитый бело-черной краской верстовой столб.

Малец точно спохватился:

— А как тебя, дядя, зовут?

— Зовут Зовуткой, а поп окрестил Трофимом, — ответил мужик.

— А меня Алешкой зовут.

Бородач чаще задергал вожжами и хлестнул клячу.

— Вот те, Олешка, и Еркутский тракт.

Загадка «Кабы я встала, так бы небо достала» будто от Иркутского тракта идет. Ох и тянется эта дорога, тянется этот тракт. От города Томска до самого Иркутска тянется. Может, за Иркутск, до Маньчжурии доходит…

Кто только не ездил, пешком не ходил по Иркутскому тракту! Особо когда еще не было чугунки.

По первости наезжали тут в таежные дебри к старожилам проныры купцы. Туго набивали они карманы на ситцах и пуховых шалях, но немало и полегло их тогда. Сказывают так: заедет купец на ночь к старожилу, начнет хозяин потчевать гостя чаем. К чаю нарежет кеты соленой, а вилки не положит.

— С ножа у нас кушают.

Возьмет купец нож, подобно хозяину и наткнет кусочек кеты. Хозяйка тут же присударкивает:

— Кушайте на здоровье, досыта!

Только успеет купец принять с ножа в рот кету, а хозяин с размаху как даст по ручке ножа…

Потом свезет гостя на заимку. Пролежит он до весны в снегу, а весной его закопают.

Немало торили Иркутский тракт и каторжники. Большими партиями шли они к Иркутску, к Александровскому централу. Шли под тягучую музыку, под звон кандалов и как смертное причитание тянули хором песню милосердную:

Торили Иркутский тракт и переселенцы. На лошадях, со всем скарбом и детьми тысячи верст продвигались они к приглядному месту.

А тут незадолго до проведения чугунки проехал по тракту на Дальний Восток цесаревич Николай Романов. И память оставил он о себе: крест у Семилужков, крест у Халдеевой, у Ешима часовня. Сказывают, где ни сходил по надобе цесаревич с кареты, всюду кресты да часовни потом поставили.

— Прямо светопреставленье тут было, — говорит Трофим Алешке. — Понаехало урядников этих пропасть. Едут верхами наперед кареты и на версту гонят с тракта встречных и поперечных…

— Лошади небось иноходцы были? — спрашивает Алешка.

— Известно… Не чета нашим.

Трофимова кляча хвостом и гривой отбивается от паутов и слепней. Шлея сбилась набок, и на месте, где она была, остался мыльно-потный след.

— Днем паут, — говорит Трофим, — ночью комар, никогда летом покою нет скотине.

Тут закачало, затрясло Алешку: рытвины в колее попались по самые оси.

— Царева карета небось на рессорах была? — спрашивает Алешка.

— Рессоры рессорами, да и тракт-то — за месяц до проезда цесаревича согнали со всей округи сюда мужиков. Месяц скоблили да трамбовали…

Отъехали Трофим и Алешка всего только верст двадцать от города, но, видать, здорово утомился Алешка. Притулился головой на узелок и посапывает.

— Покурим, что ли? — говорит Трофим.

Алешка не отзывается.

— Ну поспи — пристал небось.

На выезде из семилуженской поскотины нагнал их гоньбовой. Молодой ямщик ухарем сидел на облучке. В ходке, развалившись, покачивались ардашевский старшина Данила Хоромных и волостной писарь. Невдомек было Трофиму картуз приподнять, сразу о своем:

— Как насчет мобилизации?

Старшина даже головы не повернул.

— Фуражку бы снял. С начальством разговариваешь, — строго сказал он Трофиму.

Спохватился Трофим, ловко сбил с головы картуз.

— Извините, так что виноват! — крикнул он.

Но ходок с начальством прокатил уже мимо. Сквозь пыль виднелись только фуражка старшины и шляпа писаря.

— Задачливы стали, — махнул рукой Трофим.

Свой же деревенский мужик Данила Хоромных, а поди попробуй стать с ним в обхождении на равную ногу. Понятно, видный он в селе богатей, надо бы оказать почтение, но не умел Трофим… А может, и не хотел.

У Халдеевской грани вышел из березника на тракт старик один. Заморенный на вид, с котомкой на спине, в меховой шапке-татарке.

— Покурить бы, земляк, — сказал он, юрко сторонясь с дороги.

Потом приноровился было сесть на телегу, но, глянув на клячу, зашагал рядом.

— А не жарко тебе? — кнутовищем показал Трофим на шапку-татарку старика.

— В Иркутск вот пробираюсь, — не в ответ сказал старик, — одного сына тут прикантрамили, другой в Иркутске того же дожидается, в тюрьме.

Трофим полез в карман за кисетом.

— Да, хорошего мало, — вздохнул он и сунул старику кисет. — Податями да недоимками наготово задавили. К тому же и кабинетские земли приказ обратно отобрать… Раз только и посеяли… попользовались при Советской власти.

— Чего тут, — сказал старик, торопливо закручивая цигарку, — всё отберут…

Трофим соскочил с телеги, зашагал рядом со стариком.

— Да как ни гни они нашего брата, а не устоять им. Не-ет, — протянул старик, — ни за что не устоять…

Говорил старик с азартом, точно его не один Трофим слушал, а толпа целая.

— Раз они не по пути пошли, хана им… Вот помянешь меня потом. Каюк им будет!

Под азарт старика приободрился Трофим, веселей зашагал.

— Ладно бы, — сказал он, — а то у меня парень-то на очереди.

Старик заговорил чуть тише, точно секрет говорил:

— В тайгу надо двинуть новобранцам…

Трофим глянул на Алешку. Спал тот калачиком, голова сползла с узелка.

— А то бы всем подняться как одному… — продолжал старик торопливо. — Мужик с вилами, баба с ухватом — и пошли лупить золотопогонников этих…

Вдруг старик оборвал речь и круто свернул с тракта.

— Ну, езжай, — сказал он Трофиму, — пеший конному не товарищ!

И сам направился к березняку. Там стояло возов десять с сеном. Мужики у костра кипятили чай. К мужикам этим и торопился, видать, старик.

Ямщик, который вез ардашевское начальство, ехал уже обратно. Ехал он легкой рысью, сам сидел в ходке.

— Чего так скоро? — подивился Трофим. — Ай где свалил наше начальство?

Ямщик придержал коней.

— Отесовцы, брат, встретили нас! — криком ответил он. — Приказали пешком переть до дому вашим господам.

Ямщик ухарски заправил чуб под картуз.

— Человек восемь отесовцев. Оборуженные с ног до головы. На ве́ршне все.

— Эх ты, — пожалел Трофим ямщика, — выходит, даром прогонял лошадей…

— Пошто даром? Заставили сполна уплатить прогонные. — Ямщик весело потряс карман и тронул коней.

Начальство свое нагнал Трофим за Камаевкой. Шли старшина и писарь рядом, сбоку канавы. У обоих была легкая поклажа. Писарь широко размахивал руками. Видать, что-то доказывал старшине.

— Не мешает проманежиться, — ухмыльнулся Трофим в бороду.

Неловко было с разговором лезть, нехорошо казалось и молчком проехать. Наконец решился Трофим, окликнул:

— Давай садитесь… Доедем помаленьку.

В ответ начальство даже не глянуло. Может, со стыда они, но Трофим понял по-своему: гордость не дозволяет.

От всего сердца пожелал Трофим: еще бы лучше надо их проучить. И задергал вожжами, чтоб поскорей отъехать.