Читаем Отец онлайн бесплатно
«Несколько лет назад мне попался на глаза рассказ о старике, вырастившем единственного сына…
Ситуация рассказа не выдумана. Она взята из гущи сегодняшних будней… Под рас-сказом «Отец» стояло имя Саттора Турсуна. Бот с этого момента и слежу я за творчеством нашего прозаика.
…Саттор Турсун пользуется у читателей нашей республики устойчивой репутацией как писатель своеобразный, много работающий, активно вторгающийся в жизнь».
Фазлиддин МУХАММАДИЕВ
«Тут от стужи камни лопаются, а эта гордячка будто доказать кому хочет, себя мучает. И не скажи ведь ничего… Такая нынче молодежь пошла. Грамотные, всё знают, ничем их не удивишь. Где уж тут советы выслушивать — рта не дадут раскрыть. Ты им слово, они тебе десять. Можно подумать, умнее их нет никого. А приглядеться — телята они, и есть телята… Сколько уже по начальникам бегает, и все без толку: двух мешков угля да охапку дров достать не может. Ха, заведующая называется! Кто ей только библиотеку доверил…»
Подстегивая себя ворчаньем, старик с двумя ведрами угля и несколькими поленцами под мышкой медленно шел к дочери. Дорога вела под откос. На снегу жалобно поскрипывали валенки в калошах. Стылый ветер развевал полы поношенного халата, мочалил конец небольшой чалмы, трепал седую бороду.
Мелкий сухой снег, почти двое суток заметавший землю, сегодня вдруг перестал, и сейчас, поздним утром, сквозь белесые облака матовым пятном проглядывало солнце. Было, однако, морозно. Все вокруг: и просторная улица кишлака, и глинобитные дувалы, и стывшие за ними деревья — все отливало белым. То ли от этой белизны, то ли от чего другого глаза старика слезились, и он щурился, как на ярком свету… Глядя на его согбенную спину, на нетвердую, осторожную поступь, можно было ему дать все восемьдесят. На самом же деле, если засчитать и те девять месяцев и девять дней, что был он в чреве матери, как он сам говорил, шел ему всего шестьдесят второй. Ничего не попишешь — ревматизм…
«Ну и зима нынче! Овцы дохнут… Если б не валенки, спасибо Муроду, не знать бы моим ногам покоя. Забота детей — отрада в старости. Что может быть отцу дороже подарка сына, дай ему бог многих лет жизни».
У дверей неказистого строения, совсем неприметного рядом с сельмагом, старик остановился, поставил ведра. Внутрь он занес лишь дрова.
Слегка кашлянув, он некоторое время смотрел, выжидая, на стеллажи с книгами, на стол под кумачом с аккуратно разложенными на нем журналами и газетами, на дочь, сидевшую с книгой за низким столиком у самого окна.
— Что, дрожишь?
Девушка, оторвавшись от книги, поспешно встала. В ее лице без труда угадывались отцовские черты. На вид ей было лет восемнадцать, и старик не без основания усмехался про себя, называя ее заведующей. Библиотеку она приняла прошлым летом, сразу после окончания школы. У бывшей заведующей, немолодой многодетной женщины, хватало своих забот, и библиотека если один день работала, то два-три других была на замке.
— Обещали завтра выписать. Может быть, привезут.
— Может быть, может быть… — пробурчал старик. Сложив дрова у печки, он вышел за углем.
— Ну зачем вы, папа?.. Как-нибудь перебились бы день-другой.
— Вот-вот, в молодости все как-нибудь, а потом каются, да поздно.
Старик присел на корточки, из кармана поддевки достал коробок спичек, открыл печную дверцу.
— Постойте, папа, я сама.
— Давно бы так. Могла бы и принести все сама.
Старик с трудом поднялся и, не взглянув на дочь, пошел к выходу. Девушка виновато посмотрела ему вслед. Ей представилось, как он с тяжелой ношей тащится по накатанной заснеженной дороге, и ей стало жалко его.
Выйдя на улицу, старик направился было домой, но, сделав с полсотни шагов, вернулся. Вспомнил: жена наказывала купить чаю.
Знай он, что ждет его в магазине, лучше б не заходил, будь он неладен, этот чай!.. Собственно, ничего особенного не произошло, и все равно лучше б не заходил. А впрочем, магазин тут ни при чем: не здесь, так в другом месте — этого теперь везде нужно ждать…
Он поздоровался, подойдя к прилавку, и продавец, русоволосый парень с приятным открытым лицом, вежливо ответил, предупредительно поинтересовался, что ему нужно. Старик уже и расплатился, и увязал в пестрый платок тугие пачки чаю, и даже попрощался, когда парень вдруг спросил:
— Как там Мурод-ака? Жив-здоров, пишет?
Вопрос был обычным — отчего бы не справиться мимоходом об односельчанине, живущем в городе, и все же старик испытующе посмотрел в глаза парню: нет ли здесь какого подвоха. Но тот стоял, приложив в знак уважения руку к груди, и лицо его было все таким же открытым.
— Пишет, пишет, все в порядке, — торопливо проговорил старик и тут же вышел, чтобы избежать дальнейших расспросов. Он солгал, хотя был уверен, что весь кишлак, и этот парень тоже, хорошо знает: охладел Мурод к отцу, не балует его своим вниманием.
Вот уже три года — с той поры, как окончил институт и стал работать в городе, — он не прислал и письмеца. Дважды приезжал сам, но что для отца эти редкие наезды, когда он не находит себе места, если не повидает сына хотя бы раз в два-три месяца.
«Напишет, — утешал себя старик. — Вот только выкроит время и напишет. Работа у него беспокойная. Это не шутка — быть инженером на большом заводе. Под его началом, поди, человек пятьсот, а то и больше. Может, во всем нашем кишлаке столько народу не наберется. И всеми нужно руководить. Он сам говорил, что порой в затылке почесать некогда. Пусть не отвлекается, не думает о постороннем: я ведь и подождать могу. Вот как образуется у него все, как войдет в колею, тогда и на отца время найдется. Нет, слава богу, Мурод не такой, чтобы родителей забыть. И разве не он привез отцу валенки — одно спасение в эдакую стужу».
Поглощенный своими думами, старик и не заметил, как уже у дома его нагнал «газик». Из машины выглянул председатель колхоза. Он был в полушубке, в каракулевой шапке с опущенными ушами.
— Как здоровье, амак? — окликнул он старика.
— Спасибо, живу. Вас вот порой недобрым словом поминаю.
— Чем же я провинился? — улыбнулся председатель.
— Будто не знаете? Библиотека-то наша целую зиму не топлена,
— Верно, оплошали. Сегодня же ваша дочь получит и уголь и дрова. Я уже распорядился… На сельсовет понадеялся — вот так и получилось.
— А сельсовет понадеялся на вас… Ну да ладно. Что хорошего у вас? — уже другим тоном спросил старик.
— Э-э, хвалиться нечем. Замучил нас этот снег.
— Еще и мороз. Как там скотина? Кормить-то есть чем?
— Сена еще кое-как набираем, а комбикормов ни грамма. Уже с неделю из Хайрабада возим жмых на трех машинах, только при наших дорогах больше двух рейсов за день не сделаешь.
— Ничего, раис, крепитесь, скоро весна. А зимние беды вам наука. Впредь заранее о кормах будете печься, да и о библиотеке, надеюсь, тоже…
— Даю слово, не забудем, — засмеялся председатель и тут же, будто случайно вспомнил, сообщил скороговоркой: — Вчера к ночи звонил Мурод! Я хотел еще утром заглянуть к вам, да закрутился. Вы уж извините, заботы…
— Мурод звонил?! — встрепенулся старик. — Как он там? Что сказал?
— Просил передать, чтобы вы как можно скорее приехали к нему.
— Уж не случилось ли что, не спросили?
— Слышимость была отвратительная… Только и разобрал, что ждет вас.
— О господи! К чему ж такая спешка?.. Лишь бы не несчастье…
— Да не тревожьтесь вы. Сам же звонил — значит, жив-здоров. Просто, видать, соскучился.
— Нет, — не успокаивался старик, — не стал бы он без причины звать меня в такую стужу.
— Напрасно разволновались. Ничего с ним не случилось — вот увидите.
Председатель попрощался и, еще раз сославшись на занятость, уехал.
«Дай бог, чтобы все было благополучно», — беззвучно шептал старик. В тревоге и полный смутных предположений он вошел к себе во двор.
О чем только не передумал он, сидя дома на курпаче — у печки. Такого еще не было, чтобы Мурод позвал его, к тому же зимой и после такого долгого молчания. Ни писем, ни звонка, и вдруг приезжай. В студенческие годы сын куда чаще напоминал о себе, особенно когда оставался без денег. Но это было так давно… Может, на работе что? Или в семье?
Чем больше думал старик, тем тревожнее становилось у него на душе. Конечно, узнай он раньше о просьбе сына — хотя бы утром, когда еще можно было поспеть на автобус, — он не стал бы раздумывать. До Хайрабада на машине, а там поездом, и к полудню наверняка уже сидел бы у сына. Но сейчас…
«И все же надо ехать. Как-нибудь доберусь. Вот и председатель говорил, что машины за жмыхом ходят».
Старик прошел на айван. Там жена возилась со стиркой. В свой дом он привел ее вдовую, лет двадцать назад, когда Муроду шел уже седьмой год. Своих детей тогда у нее не было, и она сумела заменить мальчику умершую мать.
— Достань, мать, мне чистую одежду. Съезжу-ка я в Душанбе.
— Что это вам взбрело в голову? На дворе холодина, плюнешь — слюна на лету замерзает, а вы в дорогу…
— Сын твой звонил, просил срочно приехать.
— Никак случилось что? — с беспокойством спросила женщина.
— Не знаю, мать… Ты торопись, а я в кладовку схожу, Неудобно с пустыми руками ехать.
Женщина, оставив корыто, скрылась в комнате, а он, прихватив на кухне корзину, направился в кладовую.
Там в двух ящиках из-под чая хранились в песке осенние яблоки, а под самым потолком, на балке, висели аккуратно подвязанные гроздья винограда. Все это припасалось на всякий случай.
Устлав дно корзины сухой травой, старик снял в одном из ящиков верхний слой песка, выбрал из него два ряда крупных яблок и, обтирая плоды ладонью, стал укладывать их в корзину. Потом он нашел какой-то пустой ящик, перевернул его вверх дном, взобрался на него и осторожно снял несколько гроздей винограда. Виноград он уложил поверх яблок, предварительно сдув с него пыль. Кажется, все. Старик принес с кухни дастархан, накрыл корзину и осторожно, чтобы не подавить виноград, заправил края ткани внутрь корзины. И тут он уловил сладковатый запах, исходящий из темного угла кладовки.
«Неужто осталась дымя?»
Он снова взгромоздился на ящик, сеял с балки дыню, переплетенную крест-накрест высохшей плетью, поднес к двери, поближе к свету, и внимательно осмотрел ее. У самой плодоножки темнело подгнившее пятнышко.
«Ничего, отвезу. Где сейчас, на исходе зимы, найдешь целую дыню!»
Вскоре с корзиной и дыней он уже стоял за воротами, высматривая машину. Ждать пришлось долго. Была минута, когда он, потеряв всякую надежду, хотел вернуться в дом, но как раз в это время вдали показался грузовик. Он медленно полз на подъем, подгребая снег увитыми цепью колесами.
«Вот все и улаживается», — воспрянув духом, подумал старик. Он поднял руку, машина остановилась. В человеке за рулем старик узнал дальнего родственника.
— Куда путь держишь, Абдурашид?
— В Хайрабад, амак, за грузом. С утра ремонтировался, вот только управился.
— Возьми меня, сынок. В город еду, Мурод вызывает.
— Рад бы, да я не один. Соседка вот. — Рашид кивком головы показал на кабину, — У нее в Хайрабаде сын женится, на свадьбу торопится.
К заиндевевшему стеклу прильнуло лицо старушки. Не хотелось верить, что рухнула последняя надежда. Старик растерялся, не зная, что делать. Затем решительно сказал:
— Поеду в кузове.
Рашид улыбнулся.
— Холодно там, замерзнете.
— Все равно надо ехать.
Видя, что старика не отговорить, Рашид взял у него дыню, сунул ее в кабину, а сам полез в кузов, чтобы устроить упрямого пассажира. Развернув какой-то ящик, он достал из него брезентовую палатку.
— Садитесь сюда, здесь не так дует, а будет холодно — прикройтесь брезентом. Хорошо, что на вас валенки.
Рашид спрыгнул на землю, влез в кабину. Машина тронулась.
На зимних дорогах не разгонишься, а когда начался подъем на Шеронский холм, пришлось вовсе сбавить скорость, и машина буквально ползла, переваливаясь на ухабах, с трудом разворачиваясь на крутых поворотах. Щуплое тело старика не находило опоры, и его раскачивало, трясло, подбрасывало. Рев мотора и глухие удары цепей отдавались в ушах сплошным шумом. В глазах рябило от монотонного чередования валунов, откосов, заснеженных оврагов. С высоты хорошо просматривался кишлак, оставшийся у подножия холма.
Старик смотрел на беспорядочно разбросанные дворы, на причудливые очертания садов и огородов, и мысли его плелись так же беспорядочно и причудливо. Думалось ему о дороге, которую он знал до последнего изгиба, о нелегкой шоферской доле, о том, что будет, если вдруг испортится машина. А потом, он и сам не заметил когда, забрезжил образ Мурода. Вспомнился последний приезд сына.
Было это глубокой осенью. Уже шли дожди, и подступали первые холода. Старика, как всегда в такую пору, донимал ревматизм. Превозмогая боль в йогах, он колол на кухне дрова. Все раздражало его в тот день, и даже неизменные мысли о сыне были желчными, горькими. Он давно убедил себя, что жилось бы ему куда легче, будь Мурод рядом. Вроде бы и умный он, л вот скитается черт знает где. Отдаст отец богу душу — и попрощаться не сможет, не понесет на плече одну из ручек отцовского тобута[1]. Пока узнает, пока доберется из Душанбе, люди уже засыплют тело землей… Для того ли растил он сына, чтобы выпустить его ветром в поле?! Сам он немногого добился в жизни и теперь все свои планы связывал с Муродом. Когда тот еще учился, старик мечтал: вот встанет сын на ноги, вернется под отчий кров, и тогда можно будет хоть на старости отдохнуть, снять с плеч груз житейских забот.
Раздумья старика прервал ошалелый крик дочери:
— Брат приехал, брат!
Все бросив, старик поспешил во двор.
Сын приехал с невесткой, оба молодые, стройные, нарядные. Лица их светились радостью.
От волнения старик прослезился, суматошно забегал, забыв о боли в ногах, будто ее никогда и не было. И уж совсем он расчувствовался, когда сын, распаковав чемодан, стал доставать гостинцы — конфеты в ярких обертках, набот[2] и эти вот валенки.
В тот вечер многие пришли навестить Мурода. Пока гости сидели за чаем и сладостями, старик, позвав соседского мальчишку, велел ему сбегать к мяснику.
— Приведи его. Скажи, сын приехал. Барана нужно зарезать.
А сам, прихватив большое алюминиевое блюдо, спустился в сад. Там он нашел прикрытую брезентом виноградную лозу, развернул ее и тщательно обобрал сухую траву, защищавшую плоды от заморозков. Виноград этот он сберегал для сына. Сорвав последнюю, самую маленькую гроздь, притаившуюся за пожухлым бурым листом, старик попробовал одну из ягод. Она была упругой и сочной.
«Не взяли холода. Повезло моему Муроду, доля его сохранилась».
Не без гордости ставил он поднос на дастархан.
— Вы просто чудодей, — с восхищением отметил старик сосед. — Надо ж до сих пор удержать грозди в виноградной лозе. Даже вкуса не потерял, а сочный какой!
Вскоре пришел мясник, освежевал барана. По двору поплыли запахи шурпы и плова. А гости все шли и шли, и всех их старик встречал на ногах, как и положено гостеприимному хозяину…
Весь следующий день Мурод с женой обходили знакомых. Вернулись под вечер, на закате солнца, и с первых же слов сын огорошил отца неожиданным решением: мол, друг обещал из района прислать машину, и, если она придет, они сегодня же отбудут.
Старик изменился в лице.
— Ты, сынок, словно к соседу за спичками забежал. Не обижай отца…
— Не могу, извините. Путевка у меня на курорт и билет уже заказан — завтра надо лететь.
