Читаем Отчий сад онлайн бесплатно
ОТЧИЙ САД
роман
Лица его родни шелестели в листве, темнели и светлели в траве, то в одном месте дачного сада, то в другом: вот промелькнул в желтых стеблях правильный профиль отца, Антона Андреевича Ярославцева, его тут же вместе с сухой травой унесло вдаль быстрым порывом ветра, но среди древесных веток успела откликнуться ему солнечным бликом улыбка матери Анны; ей тут же отозвалась мягкая морщинистая рябь — это бабушка Юлия Николаевна посылала с облака свой привет, и за ней пушинкой, в сердцевине которой твердело семя, спустилась в сад легкая тень простой и мудрой бабушки Клавдии Тимофеевны…
Внезапно со звякнувшим щемящим звуком просквозил по выступающим древесным корням острый профиль Сергея и зацепился за поднимающийся из-под сухой земли рыжеватокоричневый сосновый бугор. А среди темно-зеленой хвои вспыхнуло рыжим пламенем яркоглазое лицо деда.
— Чутье, его вело чутье, эге? И кора запестрела цыганской юбкой, и старая королева — хозяйка дачного дома — возникла на миг, как солнечный воздушный столп — тут же распавшийся на золотистые искры, одна из которых уже сверкала в живых и нежных глазах вышедшей на террасу Натальи, сестры.
— Я прочитала недавно один роман, — Наталья смотрела на брата своим тихим взглядом. — Мне очень понравилась книга, но там есть такой эпизод: герой читает старые письма советской эпохи, в которых родня обменивается впечатлениями о рождении детей, о поездках на юг, о своих огородных посадках… И герой бросает письма в огонь, потому что считает, что той жизни уже не существует и не будет никогда. Но это — мужской взгляд. А мне кажется, та жизнь никуда не исчезла, она так же длится и длится. Мы, женщины, ощущаем глубинные течения, связывающие человеческие души. Во внешней жизни меняются декорации и правила игры, появляются новые герои, выбрасываются на свалку старые. Но на самом деле это только майя, только очередная иллюзия… А жизнь внутренняя — жизнь наших бабушек, наших родителей и наша юность — все остается в нас.
Мы такие же — мы так же хотим любви и счастья.
note 1 Часть первая
Узнаю тебя, жизнь, Принимаю…
А. Блок
Чутьё, чутьё, его вело чутьё. Место самое обыкновенное, никакого искусственного моря тогда в помине не было, так, приток небольшой, крутые берега, правда, сосны, да, сосны — красиво, особенно вечерами. И несколько домишек, не дачек — обычных домиков со стариками и старухами. Вот здесь, говорит, построю я дачку. И что теперь, ведь всего сорок лет прошло — и здесь самый престижный дачный посёлок: «Волги», «Жигули», а как начались девяностые, сплошные иномарки… И дырявая кастрюля папаши.
Сергея в школе пытались звать Сержем. Отмахнулся: по.шло. Кликуха для банды. Приклеилось другое: граф. Тоже ведь прозвище, но почему-то не отнекивался, не морщился — даже нравилось. Льстило, наверное. Граф сказал, граф пошёл. Не пошёл — побежал. Быстрый, порывистый, смесь холерика с меланхоликом, как про себя любил говорить. Девочкам нравился, лезли все. Кроме скромных. Те влюблялись в других: попримитивней. Это всегда так в юности, как раньше говорили: Лондон — город контрастов, — в том смысле, что, если ты сам сложный, то тянет тебя к примитивам. Сергея ласкали девочки крупнокалиберные, рано созревшие. Было, видимо, чтото притягательное в его чувственности: целовался как-то по-особому, что ли… Ему не было еще пятнадцати, а ей тридцать три. Долго забыть не мог. Учительница первая моя. Так её называл. Ты помнишь, отец? Эге?! Хорошая
note 2 баба была, он и сейчас кому угодно это повторит. Хорошая баба. Всегда поможет — только попроси поласковее. На дачке прошёл он свою первую школу. Граф. А она — жена кучера. Муж у неё работал таксистом. Налей, налей бокалы полней. Он ей пел. Муж, говорит, у меня тряпка. И жалко. Жалко у пчёлки, а пчёлка на ёлке — выгляни в окно! Так вот с тобой и пою. На гитаре он, правда, никогда не играл. Не умел. И учиться не пожелал: инструмент для парикмахеров, как бабушка изъяснялась: ещё только гриф алым бантом обвязать, а тебе чуб завить. Дед был, конечно, проще её. Но с чутьём, говорю, с чутьём, а?
Отец молча слушает. У него вообще такая манера: как можно меньше себя проявлять. Многие вопросы до него просто не долетают. Шум жизни, точно поток, огибает его и уносится вдаль. Жена Сергея, Томка, уверяет, что в конце отечественной войны, когда Сергеева отца, девятнадцатилетнего парнишку, тяжело контузило, у него отвалился какой-то загадочный винтик, отвечающий за душевные переживания.
Эге! Анекдот старый: стоит человек на остановке, а у него в ушах бананы. Подходит другой, видит, обращается к первому: гражданин, у вас в ушах бананы. А?! У вас в ушах бананы. Что?! Не слышу?! У вас в ушах бананы. Не слышу! Не слышу! Говорите, пожалуйста, громче, поскольку у меня в ушах бананы. Сергей криво смеётся. Он всё делает быстро, криво, рывками.
А что? Не так? Не права я? Томка встаёт, пожимает плечами, отворачивается от супруга. А что же делает супруга одна в отсутствии… Она бровки поднимает, выщипывает пинцетом. Не так? Первая жена Антона Андреевича ушла, годовалую дочь Наташку забрала, тебя, сына своего, оставила. Скучал он по дочери? По жене? Ещё чего! И тебя прям-таки завоспитывал, заласкал. Наплевать ему было на всех… Бабушка тебя вырастила. Бабушку Томка уважала. Старая интеллигентка была. Сдержанная, деликатная, всегда в хорошем костюме, даже чулочки в цвет. Подозрительная, правда, — плохо с людьми сходилась. Антон Андреевич сразу тогда женился вторично.
note 3 Сергею уже десять лет было. Но вторая жена погибла, остался трёхлетний сын. И что — умер с горя Антон Андреевич?! Страдал? Мучился? Как бы не так!
Ей-то, Томке, и лучше, что Антон Андреевич такой: вся её родня на даче живёт. Братец и сестрица раньше часто наведывались — теперь что-то не очень. И слава Богу. Приедет, бывало, Наталья, сядет на веранде на бабушкин стул, физю вытянет — глядите-ка на меня, принцессу.
— Какие у Натальи губы красивые! — как-то сказал Сергей восхищённо.
— Красит, вот и всё, — отрезала Томка. И всё ей не так — то кровать не там стоит, то телевизор спать мешает. А теперь вдруг Антон Андреевич задумал дачу поделить между детьми. Наглость какая! Сергей на ней всегда жил, потом с ней, с Томкой и Томкиной мамашкой
— молодящейся старухой — бывшей актриской оперетки. Красотки, красотки, красотки кабаре! Не ори, Сергей, своим козлиным голосом. Обиделся. И за сестру тогда обиделся. Нет, красивые губы и всё. Ну ладно, Наталья хоть родная сестра, а этот, Митька, сводный — а главное, типичный тунеядец. Его Томка ненавидит особо. Чем он лучше Сергея, что все о нём языками чешут: говорят, Митя там, слышали, что Митя у вас так-то, рассказывают, что у Мити… Встретишь дачного соседа — сейчас все они тихонькие — неохота зады-то от насиженных кресел отрывать, а время смутное — и первый вопрос: а младший сын Антон Андреича где?.. Авантюрист и тунеядец. Но не ответишь так. Ах, не знаю, давно не был, что вы, мы так всегда рады, когда он приезжает, да, конечно, удивительный, но сложный, сложный, сейчас-то таким проще будет, вы считаете?.. Ох, молодость, сокрушается сосед. И мы в его годы такими были. Пообломали. Привет Антон Андреичу. Поклон супруге. И потащился коряга.
Дачу ему — подавится!
Себя Томка считает несчастливой, и это как бы даёт ей право требовать у судьбы компенсации — ну хотя бы качестве места для отдыха себе и сыну. А что, такой муж, как Сергей — счастье? Все знают — он запивается. Знают,
note 4 но молчат. А её мать?! Ох, уж не повезло тебе, Тамарочка, такая ты невзрачненькая, одно тебе остаётся — учиться, учиться и учиться. Отец был, конечно, хороший мужик. Подполковник. Инженер военный. Мебель и ту — своими руками. Крестьянский сын. Но тоже стал попивать к пенсии. Тихо, сам с собою. А что: от супруги такой — запьёшь. Клюнул в молодости на смазливость. Губы, правда, у Томки яркие, пухлые, Сергей в первые ночи всё целовал, целовал
— рот на поллица расползался. Нет. Враньё. Нежный, ласковый он. Это другой — садист. Женись, говорит, граф, на Томке, отличная она девка, не ошибёшься. В тот раз она от Сергея и забеременела.
А эта красит — точно красит.
Томка стала инженером. Денег мало. А теперь у честных людей денег и не может быть. На юга не наездишься. Водку Сергей жрёт — только десятки летят.
— Чутьё, у него чутьё было! А твою вторую жену, ты же помнишь, наш дед не любил…
Отец морщится слегка: об умерших дурно не говорят.
— …Хоть и красивая была, полногрудая. Слышу — плачет Митька, я в его комнату — он один, описался весь, а мне-то — одиннадцать, я к вам в спальню, она поднялась
— грудь огромная, голая, рукой машет — не мешай.
Отец непроницаем. А может, всё забыл. Налей, налей бокалы полней. Слышишь, отец, — Митька не в нашу породу пошёл…
Дмитрий, Митя, сколько ему сейчас? Антон Андреевич мысленно подсчитывает. Скоро двадцать два. Много
— а ничем ничего.
— …И дети твои, отец, все — неудачники, — говорит Сергей неожиданно. — Наталья одна, ни одного парня у нее никогда не было и сейчас нет. Я… ты знаешь сам… сам ты всё обо мне знаешь… Однако не побледнел ли ты, Антон Андреевич?
— …И этот твой, младший, бездельник!
— Он — не бездельник.
— Неудавшийся художник!
— Всё у него хорошо, хорошо у него всё будет. note 5
— Чушь! — Сергей злится. — Ты помнишь его Лильку? Сколько они прожили? Год? Полтора? Дурацкий брак. Зачем, скажи, нужно было ему в девятнадцать на ней жениться
— ведь такая ду-у-ура несусветная! Красавица, видите ли, твою мать… Смотрит в сторону. Не любит бесед, бередящих душу. У всех всё хорошо, у всех всё хорошо. Выпил рюмку, выпил две. И что он цепляет?..
— …Болтается, как цветок в проруби, зачем ему дача? А Наталье можно отдать сад, пусть клубничку выращивает, но Митьке… …Летний вечер на даче. Темнеет. Доносятся с веранд соседних домов спокойные голоса. Сергей задумался над листом тетради. Когда-то он мечтал стать журналистом, потом писателем, и сейчас — в этот летний вечер на даче — ему верится, что он в будущем сможет написать роман. Так, что ещё? Он прислушался и записал: кто-то поёт, ктото смеётся. Потянул воздух ноздрями. Так. Пахнет дымком: на той стороне улицы сосед, кандидат геологических наук… три последние слова вычеркнул… топит баню. Ещё тепло. Чай со смородиновым листом так душист. Скоро совсем стемнеет, о стекло веранды забьются ночные мотыльки, на лесной поляне наподалёку разведут костёр. Ночь, тепло, купание, светится женское тело во мгле. Как бы описал Бунин? Тело её казалось… тело её… поцелуй… поцелуй… А сейчас, кстати, Татка и Митя ушли купаться. Прочитал, всё перечеркнул, лист смял, поднёс спичку — сжёг. В пепельнице пожар. Гоголь Н.В. Второй том.
«Мёртвые души».
Они идут по еле-еле видной во тьме лесной тропинке. Словно морды вокруг из кустов, словно вздохи и стоны — ночь. Митя видит, слышит, ощущает — точно прибор. Нажми кнопку и получишь нужный ответ, всегда интересный. Умный парень мой братишка Митька, думает о нём Наталья. Этакая — так характеризует сестру Сергей. Он рядом с ней чувствует себя стариком, она же — совсем как
note 6 девчонка. Медичка. Тру-ля-ля. Он медичек всегда любил. Школа, технический вуз, хоккейная сборная, хорошие характеристики — и вот позвали служить. Томка надавила
— надо, хоть будем жить, как люди. Теперь — капитан. Не его это совсем, говорит о брате Наташа. И чувствует: недоволен Сергей всем. Кроме, пожалуй, одного: здесь, на даче, ему хорошо. Он каждый вечер поддаёт — портвешонок какой-нибудь — и ловит кайф.
— Ой! — пугается Наташа. — Белеет что-то!
— Столб.
— Как темно кругом!
— Ты купаться будешь?
— Конечно!
— Я тоже! Они сбегают по крутому склону к воде. Шелестит, шепчет — слышишь? — шелестит море, шепчет. Наталья тоже шепчет, ей не хочется сейчас говорить громко; она сбрасывает лёгкую юбку, тапочки, белую мужскую рубашку. И Митя раздевается.
— Худой ты, ужас! — говорит она ласково, со смешком, и дотрагивается до его тёплой загорелой кожи. — Весь в мурашках! — И в воду бежит. То плечо её просияет серебристо, то сверкнёт белой скорлупой круглая пяточка; она плещется и смеётся…
— Ну, иди же, трусишка!.. Всегда Митя сначала немного медлит перед тем как нырнуть, идёт тихо, ему холодно, хотя вода тёплая, — наверное, мама в детстве мало обнимала его, и он замерзал в своей детской кроватке — но вот он, наконец, разрезает руками воду и плывёт, забыв обо всём сразу — и о том, и о том, кто он есть — имя свое он вряд ли помнит сейчас, качаемый материнской волной, закрывший зелёные свои глаза, на спину лёгший, доверившийся летней ночи…
«На даче спят, — бормочет Наталья стихи, когда возвращаются они в посёлок, — как флот в трёхъярусном полёте… как флот в трёхъярусном полёте… как флот…» Ей, наверное, нравится в жизни то, что и всем похожим на неё
note 7 её ровесницам: джинсы, стихи и Гребенщиков. Правда, она сама путается: то ли действительно всё это ей нравится, то ли ей только кажется, что всё это действительно ей нравится…
— Ты словно во сне, — говорит она вдруг Мите, — будто всегда не с нами. Так вот, бывает, скажешь — удивишься. Особенно странно — такое — и о Мите. А может, не о нём? О себе? Сомнамбулизм, хоть имя дико, но мне ласкает слух оно, — смеётся он.
— Пора спать.
— Пора, — соглашается он.
— Жалко…
— У пчёлки…
— Пчёлка на ёлке!
— Кто-то курит? «Кто?» — Наталья смотрит пристально, прищурившись: курит на веранде Сергей.
— Явились — не запылились, полуночники! — в его голосе досада. Они всё-таки обидели его вчера. Играли с Митькой в оперу — не говорили, а пели: Иди-и-и-и ко мне-е-е! или — Нале-е-ей мне ча-а-аю! — вдруг он из комнаты подпел сверлящим тенорком: — И мне-е-е-е! Они переглянулись, фыркнули — и игра закончилась. Митя бесшумно пролетает мимо Сергея. Разные миры. Разные планеты, вращающиеся вокруг одной, отцовской.
— Постой, не ложись, — внезапно просит Сергей Наталью,
— посиди со мной!
— Ветер, — тихо говорит она, облокотившись о стол. Она покачивается на стуле. Закрывает глаза. Словно вода, вновь обтекает её воздух июльской ночи.
— Шумит ветер… Сергей молча курит. Потом встаёт. Скрипнув, отворяется под его рукой дверца старого шкафа. Лунный блик стремительно стекает со стекла бутылки и ныряет в его глаза.
— Выпьешь? В бокалах чуть колышется вино. Колышется ночь. note 8 Июльская тёплая ночь обволакивает её. Июльская ночь.
* * * Он запнулся о них — иначе бы не заметил.
