Читаем От росы до росы онлайн бесплатно

Спокойное, тихое, похожее на мурлыкание дыхание чуть сбито. Поворот на бок, панцирная кровать пружинит, издаёт скрип. Щелчок нарушает последнее мгновение предрассветной тишины. Ярко-зелёные огоньки «59» на циферблате исчезают, обновляются на нули, и тягучую, похожую на сироп дрёму прорезает выкрик петуха. Будто бы надрывает голос настоящая, живая птица, но ритмичное однообразие выдаёт электронику.

Миха Тремаскин – парень двадцати с небольшим лет, известный среди друзей-комбайнёров как Тремас, крепко приглушил дребезжащий звук ладонью. Выпущенный в советские времена будильник будто вздохнул, издав ещё один щелчок, и продолжил спокойно мигать вертикальным зелёным двоеточием. Он привык к подобной ежеутренней грубости, хотя любой его современный коллега давно бы разлетелся на болтики и кусочки под такой мощной пятернёй.

Уборка хлеба – горячая пора, и спать приходилось не больше четырёх часов. Теперь самое главное – не лежать, хотя внутренний голос предательски просит дать ещё хотя бы пару минут. Нет, надо вытолкнуть себя из сладкой патоки, подняться, идти к колодцу. И Миха, чуть покачиваясь, вышел в прохладу деревенского утра, слушая щебетание птиц и треньканье насекомых.

Привычный металлический лязг опускающейся цепи, хлопок ведра и глухое бульканье – как же всех этих звуков, родных и знакомых, недоставало ему в армии! На службе тоже не хватало времени на сон, хотя давалось его тогда даже больше, чем теперь. Но здесь, дома, Миха чувствовал себя бодрее, словно покрытая росой трава у колодца и разлапистые лопухи во влаге, родной бревенчатый дом, палисадник, дымка в густом воздухе, – всё это придавало сил. В одних плавках, подтянутый и мускулистый, обращающийся с полным ведром воды как с мячиком, он напоминал атлета, который с лёгкостью поднимает гирю. Опрокинув на себя ведро студёной, обжигающей водицы, он вздрогнул и засопел, в нос ударил несильный, но всё же ощутимый болотный дух.

– Лягушенция тебе на макушку ишо не брякнулась? – мама уже давно встала, ходила дать травы кроликам. – Спорченная вода уж давно-та.

– Норм всё, мам! А так не черпать – совсем загниёт.

– «Норм, норм»! – передразнила мама. – Да что за «норм» такой у тебя появился?! Изудёргали совсем уж речь-то человечью!

По деревне ни у кого колодцев не осталось – все давно провели станции в дома.

– Не, загнивает, коль не нужон стал. Вот раньше, – она покачала головой. – Вот уедешь в город, совсем завалится наш колоденёчек-то! Его ещё твой дед копал…

– Не уеду, мам!

– Ишь, чего удумал! Всю жизнь молотить – так намолотишься, что не разогнёшься! Учиться тебе надо!

Тремас не ответил: такой разговор бывал у них почти каждое утро. Права ли мать – надо ли учиться? В этот год, после армии, Тремас поступать никуда не стал, устроился в местное хозяйство. И получал столько, что не каждый выученный в городах имеет!

– Все «пианистами» хотят быть, а хлеб ро;стить некому! – повторил он излюбленную фразу Сергея Ивановича Казеева – руководителя КФХ «Победа», в котором Миха как раз и трудился. Тот с холодком, если не сказать – с презрением относился к тем, кто просиживает штаны за компьютерами в городских офисах. Иваныч, кстати, горячо поддержал желание Михи никуда не ехать и работать дома: сначала взял помощником комбайнёра, а вскоре вообще доверил новенький ростовский комбайн!

– Эх, «пианистами». Да какой там, – мать пошла в дом.

Тремас быстро оделся, схватил со стола булку, хлебнул молока и, жуя, убежал:

– Да куда ж ты летишь, толком не поев! – бросила вдогонку мать. – Сынок!

– Ничего, Натаха накормит – аж до отвала, как порося!

– Натаха… Эх, похудел-то как, аж штаны не держатся – он свисают на лямках, как на коромысле! Миш, у тебя ж сегодня! А я старая, заболталась! Ты постой!

Но тот уже не слушал.

Комбайнёр, как и все его коллеги, носил спецодежду чёрно-красной, «фирменной» расцветки с надписью КФХ «Победа» на спине. Чистый, опрятный, аккуратный внешний вид – требование Иваныча, который спецовки эти и заказал.

– Это пусть «пианисты» там думают, что мы – немытые колхозники, в засаленных пузогрейках ходим! – любил повторять Казеев. – А на деле должен быть порядок. В каждой мелочи!

Да, у руководителя «Победы» был такой строгий подход ко всему – не дай Бог, если инструменты в мастерской как-то «не так» лежат! Даже курить в рабочее время разрешалось только по определённым часам и в отведённых местах. За неурочный перекур – штраф! Про выпивку и говорить не стоит. Иваныч больше двадцати лет отдал службе на рыболовецких судах в северных морях, и, вернувшись на малую родину, решил возродить умирающий колхоз. У него это не сразу, но получилось:

– Ребятки, у меня дисциплина строгая! – говорил он. – Вот у нас какая установка была, если кто хоть глоточек себе позволит на корабле во время путины – высадка в ближайшем порту, без разговоров, без оплаты и права вернуться в команду. Правда, таких случаев и не было, все знали! Учтите, мы тут все – как на корабле! – говорил он.

Строгий, но довольно весёлый мужик Иваныч. Морскими шутками так и сыплет, и всегда – в точку, к месту. А ещё говорит, погоду предугадывать умеет. По наколке – если русалка на руке темнеет, наливается синевой, будет дождь, бледнеет – значит, сухо. Лучше любого барометра!

Путь Тремаса до мехдвора, откуда и начинался рабочий день, занимал около получаса. Жили они вдвоём с матерью в Любимовке, примыкающей к большому селу Пошаты. В их деревеньке осталось всего несколько дворов, хотя ещё недавно насчитать можно было около семидесяти… Как Мамай прошёл! Кто уехал, кто спился. Отец и старший брат споткнулись о «зелёного змия» на острие девяностых годов. Папа – нетрезвый и лихой, на тракторе перевернулся, братишка отравился палёным «товаром». Поэтому строгие запреты Иваныча вообще не волновали – Миха считал водку личным врагом. Вернее, о ней просто и не думал: времени за работой не хватало.

По пути он всегда останавливался и смотрел на дальний, поросший молодым березняком взгорок. Дышал, наблюдая, как медленно поднимается солнце и озаряет церковь. Если бы Миха умел рисовать, то каждое утро приходил сюда с кистями и этим… как его, сундучком, какие бывают у художников. И рисовал бы восход над церковью! Она бездействовала десятилетиями, в советские годы служила пилорамой. В детстве Миха прибегал к ней и слушал, как наверху шелестят крыльями и воркуют голуби. Чудесные вроде бы птицы, но, если войти в брошенное здание – всё покрыто похожим на известь слоем помёта…

«Надо бы церковь вернуть. Если бы кто затеялся – то я с радостью помог бы! Кирпич, песок таскать там, раствор месить – это я умею!» Так он думал.

Постоянно ходить на службы Миха, наверное, не стал бы, но мать – та бы ни одной не пропускала! А вместе с ней – десятки местных тёток и бабушек. Мама каждый вечер в уголке молится, шепчет молитвы, а потом на миг обернётся к стенке, где выцветшие портреты на гвоздиках висят, каждого пальчиком так пересчитает, раз-раз-раз, и опять бормочет, всех, видать, перед Богом поминает.

Да, она бы пошла в храм, ей это точно надо.

Он спустился с пригорка, пахнуло разнотравьем. Тремас провёл ладонью по высокому иван-чаю, лиловые кисти брызнули росой. Роса – это хорошо, значит, будет хорошая погода. Можно дотемна убирать хлеб. Почти без остановки, как и положено в страду.

На мехдворе у выстроенных, словно на параде, бело-красных и зелёных комбайнов мелькали люди в чёрно-красных спецовках, слышались голоса. Один был самым заметным:

– Это, КВН вчера никто не смотрел? Шутка была про комбайнёров! Щас… Неа, уже не помню! – это шумел Ванька Дрыкин по прозвищу «Заводила». Передовик в хозяйстве. Между ним и Тремасом шло хотя и негласное, но известное всем соревнование. Васька пока лидировал по намолоту, и понятно почему – у него была фора, ведь он работал на зарубежном «Джоне».

– Хорош лясы точить! – вышел Иваныч, записывая что-то на ходу в блокнот. – Роса сохнет, братцы-кролики, пора в поле! – он посмотрел на Тремаса и Дрыкина. – И вот что, сладкая парочка! Чтоб нафик мне никаких соревнований! – он посмотрел на небо, а потом на наколку. Русалка, кажется, ему подмигнула. – Вон, там тучка вдали нехорошая, но авось пронесёт. Как у нас говаривали: чайка села попой в воду – жди хорошую погоду!

Все переглянулись, посмеялись, и застучали ботинками по железным ступеням, поднимаясь в кабины машин.

К уборке пшеничного поля Миха приступил в девять утра, когда июльское солнце умыло и высушило тяжёлые колосья. Он сжимал оранжевый джойстик, поглядывая на бортовой дисплей. Умная, высокоавтоматизированная машина многое умела сама: получая связь с космическим спутником, различала границы поля, определяла разворотные полосы, строила алгоритмы. Его, Миху, стоило назвать даже не водителем, а оператором, следящим за работой сложных систем. Особенно сосредоточенным он был, когда комбайн проходил краем поля, где мог попасться главный враг – камень.

Вскоре компьютер издал писк, сообщив, что бункер полон. Тремас поднял руку, нажав на кнопку, и над крышей замигал жёлтый маячок. Это был сигнал для грузовика. Оставив комбайн на краю поля у грунтовой дороги, над которой в эту пору всегда висело, не опускаясь, облако пыли, он дождался, когда подъедет ЗИЛ. Следующим нажатием кнопки Миха откинул выгрузной шнек, и первые за этот день пять тонн посыпались шуршащей золотой струёй в кузов. В такие минуты он всегда чувствовал прилив сил. Словно и сам становился машиной, роботом с бортовым компьютером вместо головы, и перед глазами, как на дисплее, загоралась зелёная галочка. Дело сделано, и дело идёт!

После отгрузки никакого перерыва. Снова шум мотора – ровный, спокойный, и движение со скоростью шага. Тремас повернул ручку кондиционера, чтобы стало ещё прохладнее, и оставалось только представлять, как там, за бортом, огромное поле дышит спелой сухостью, плавными волнами поднимается хлебный жар. Жатка равномерно подминала под себя колоски, и те послушно клонили головы, будто были рады такому исходу. Зерно шло в бункер, чтобы затем стать румяным караваем на столе. Радостью для людей. И молодой комбайнёр вспоминал слова мамы, что надо бы задуматься о будущем, уехать в город, учиться. Зачем? Чтобы стать кем-то? Она не понимала, что он давно стал тем, кем должен. Глядя на жёлтую пшеничную даль, на синее небо, и маленькую точку вдали – видную и отсюда церковку, он знал о том, кто он, и зачем живёт на земле.

«Каким будет это «завтра» – да поди ж его разбери!» – думал Миха. Говорят, что скоро человек совсем уж станет не нужен для уборки хлеба, всё машины сделают сами. Да они уже и так очень много умеют. Но пока – пока он видел, понимал свою нужность этому полю, родным местам, хозяйству «Победа», а значит – и всей стране. И от этой мысли умолкали сомнения, и на душе становилось спокойно и тихо.

«Да я сам не хуже машины! – он посмотрел на часы. – Пожевать бы чего-нибудь… Как говорится, заправить баки!»

Обедали комбайнёры прямо в поле – работницы столовой обычно оставляли на краю поля состоящие из нескольких уровней термосы – тут тебе и первое, и второе, всё горячее. Оставляли – и уезжали. Но сегодня его ждала девушка в жёлтом платье. Издали она напоминала маленький весёлый колокольчик.

«Натаха! – угадал Тремас, и улыбнулся. – Чего это она стоит?»

Заглушив мотор, он спрыгнул – ловко так, ведь служил в десантуре. Решил немного «порисоваться» перед девушкой. Подошёл вразвалочку, хмыкнул:

– Чего это ты принарядилась, Натаха? На дискотеку сегодня, что ли, пойдёшь?

Термос стоял у её ног, а в руке она сжимала перевязанную белым шпагатом картонную коробку.

– А это чего? Никак, тортик, что ли?

– Чего, чего! – передразнила она, надавив на «г», и показала язык. – Тортик, да, тебе!

– За какие такие заслуги, Натах?

– С днём рождения тебя, дурака, поздравить хотела! А ты – «Натах», «Натах». Что грубишь! Как ругательство прям звучит!

Он усмехнулся. Верно… Какое сегодня число? Точно! Сам не вспомнил. А мать утром почти не слушал, может, она поздравляла? Да вроде как было…

Миха подхватил её за талию, начал кружить:

– Вот подкину – не вернёшься!

– Поставь, где взял, дурак!

– Что ты заладила, всё дурак, да дурак! Так и того, двинуться можно! Хотя, если сказкам верить, дураки – самые умные на свете. Они в нашей стране всегда побеждают!

Она хотела что-то добавить, но только прищурилась – не хотела обидеть.

В берёзовых посадках было прохладнее. Миха сел на поваленный белый ствол, ел жадно, хлюпал и отдувался над гороховым густым супом, откусывал большие хлебные куски. Наташа разрезала тортик:

– Сама делала, по бабушкиному рецепту!

– Угу, угу, – Тремас стучал ложкой, и вдруг остановился, прислушался. – Эко, как бы не…

Он поставил на место верхний ярус термоса, вышел к грунтовке. Ветер низко пылил, будто подметал дорогу:

– Слышь, Натах, в небесной канцелярии, кажись, власть сменилась! То-то так парило! Ща как вольёт! – и в подтверждение слов раздался треск грома, а вдали ударила, и будто опустилась в макушку церкви молния. По траве зашуршали первые капли.

– Вот кого не ждали, здрасти, дождище! – сказал он, утерев рот платком. Обернулся и взял девушку за руку:

– Ты чего?

– Пошли-пошли! В кабине переждём! А то так замочит!

– Не, я не пойду! Не полезу, ты что! Высоты боюсь!

– А ну, как Иваныч говорит, все на борт!

Он пропустил девушку вперёд, к комбайну, та неуверенно взялась за поручень, поставила ногу на ступень.

Тремас вновь посмотрел на небо, сказал сам себе негромко:

– Эх, Иваныч! Русалка, говоришь! Чайка села попой в воду, жди хорошую погоду?

– Так, ты что там про мою попу сказал? – она обернулась, глядя сверху вниз, и прижала платье.

– Про твою – ничего! – и он, поднявшись на ступеньку, ловко ухватил девушку за обсуждаемое место.

– Руки!

– Ты чего, это я страхую!

– Я тебе!

– Страхую, говорю! Лезь!

Дождь стучал крупными каплями по голове. Усиливался. В кабине по стеклу уже лились тонкие ручейки.

– Ничего себе, вот это обзор тут у тебя! – сказала она, пригнувшись. – Как прямо на ладони всё видно!

– Ну да, а мы – монтажники-высотники, и с высоты вам, – пропел он.

– Миш, а можно мне – вот тут? – она указала на водительское место.

– Можно, как раз для твоей попы! А я уж рядышком, вот, – он не успел закрыть дверь, пошатнулся. Наташа ухватила его за ворот, и посмотрела в глаза так, что тот быстро заморгал:

– Ладно, ладно, Натаха, всё, всё, не буду больше я ничего про твою эту! Только не скидай меня с корабля! – он ухватился за ручку. – Сама ж начала – дурак, дурак. А как себя ещё дуракам вести?

Наташа осторожно положила ладонь на оранжевый джойстик, другой взялась за руль: