Читаем От Алари до Вьетнама онлайн бесплатно

В XVII в. на юго-западе от озера Байкал, невдалеке от Саянских гор, жил род Хонгодоровых, позднее от него отпочковались Вампиловы.

Обосновались они на постоянное жительство в селении Аларь. Известный бурятский этнограф Л. Е. Элиасов записал об этих местах следующую легенду:

«На берегу Байкала, против острова Ольхона, жила великая шаманка по имени Хусыхан. Она днем и ночью молилась, чтобы небо послало ей сына, такого же умного и великого, мудрого и сильного, как она сама…

Через несколько лет шаманка убедилась, что от ее молений никакого толку нет, что сына надо искать на земле, а не просить у неба. Ходила она по берегу Байкала долго, стала умываться и начала походить на настоящую женщину. В это время счастье само пришло к ней.

Однажды, проснувшись, она увидела, что рядом с ней лежит охотник; в руках у него лук и целый пучок стрел с медными наконечниками. Шаманка Хусыхан спросила, откуда он. Охотник ответил, что он пришел оттуда же, откуда все люди, т. е. забрел сюда „с теплой стороны“, чтобы посмотреть белый свет и где-нибудь поселиться.

Хусыхан преобразилась, обворожила охотника, и стали они жить вместе. Великая шаманка призвала все земные и небесные силы и вскоре родила сына, похожего на своих родителей. Когда мальчик подрос и стал на ноги, они посадили его в выдолбленное корыто и отправили странствовать по Байкалу. Много лет плавал их сын по Байкалу, но ни на его островах, ни на берегах не нашел ни одной живой души. Потом он вспомнил, что на берегу Байкала живут его родители, и решил навестить их. Добравшись с попутным ветром до родителей, он застал их еще живыми, но они так состарились, что не могли уже охотиться и питались только кореньями и листьями. Сын набил им зверей, птиц, наловил рыбы, и родители смогли прожить еще много лет. Вот за то, что он спас их от преждевременной смерти, родители и прозвали его спасителем (по-бурятски „алаир“). Так и стали они называть его Алаиром.

Когда родители умерли, Алаир поселился около Ангары. Там он нашел себе жену, и от него пошло племя алаирских бурят. Поэтому их пращур Алаир и считается родоначальником всего этого племени» ^{1}.

Улус Аларь расположен на Иркутско-Черемховской равнине, в 180 километрах от Иркутска и в 40 километрах от города Черемхово — центра угольной промышленности Восточной Сибири. В 12 километрах от Алари находится русское село Голуметь в 1000 дворов. В Голумети когда-то было несколько купеческих магазинов, из них самые большие — М. Рамзанова и И. Семенова. Кроме того, Рамзанов и Семенов занимались торговлей пушниной. Купцы выдавали промысловикам ссуды в виде охотничьего снаряжения и припасов, а затем скупали пушнину за бесценок, увозили ее в Иркутск и там реализовывали, получая большие прибыли. Наживаясь, купцы добивались общественного влияния и фактически держали в кулаке все население в округе.

В те далекие времена в Балаганском и Черемховском уездах губернии, почти у самых Саян, в Голуметской тайге, обитали тунгусы-охотники, занимавшиеся охотой на пушных зверей. Русские селились, как правило, на берегах рек Голуметь, Иреть, Бажей, а буряты — в степи, где легче было обеспечить животных кормами.

Уклад жизни русских крестьян и бурят был разный, хотя жили они в близком соседстве. Русские вели оседлый образ жизни, занимались земледелием, имели лошадей, молочный и мясной скот, обеспечивавший их мясом, молоком, шкурами, шерстью. Буряты, хотя и испытывали на себе влияние русских, в основном вели кочевой образ жизни. Зимой жили в зимниках, в рубленных по русскому обычаю домах, имели все надворные постройки (амбары, сараи, кладовые, загоны для скота). Летом же женщины с детьми и скотом перебирались в летники. Зимники и летники отделялись друг от друга поскотинами — городьбой, не позволявшей скоту, находившемуся в летниках на общественных выпасах, переходить в зимники — на покосы или поля, засеянные хлебом.

С конца мая и до сентября мужчины-буряты жили в зимниках, занимаясь пахотой, боронованием и вспашкой паров, сенокосом, и лишь изредка выезжали в летники на день-два для проведения религиозных обрядов.

В летниках, в степи у костров устраивались скачки па лошадях, национальная борьба, пляски, в которых принимала участие бурятская молодежь. Веселье, как правило, продолжалось до утра. Жизнь в летниках сближала соседей, так как юрты ставились здесь недалеко друг от друга. В Западной Бурятии бурятские улусы перемежались с русскими селами и деревнями, что позволяло бурятам усваивать многие элементы русской культуры. Под влиянием русского населения буряты постепенно переходили к оседлому образу жизни, строили дома русского типа, заимствовали более совершенные орудия производства, осваивали новые ремесла, учились говорить по-русски. Русские крестьяне передавали бурятам опыт обработки полей, учили их сеять хлеб и сажать овощи, а переселенцы из центральных губерний России рассказывали им о борьбе крестьян России за землю и свободу.

Города Иркутск и Черемхово тоже сыграли свою роль в жизни населения Западной Бурятии. Они являлись экономическими, административными, культурными и революционными центрами. В период столыпинской реформы сюда было переселено много украинцев, преимущественно беднота, которые жили на отдельных хуторах.

В начале XIX столетия располагалось три больших прихода: Бажейский, Голуметский и Кутуликский — с семью церквами, в том числе и в самой Алари, и буддийским монастырем — дацаном. Губерния, в которую входили приходы, управлялась губернатором, на местах были учреждены городские думы и управы. Царское правительство опиралось здесь, как и по всей Сибири, на чиновников из дворянской среды, купечество, нойонов ^{2}и духовенство.

Царские чиновники вносили в управление сибирскими окраинами империи нравы помещичьей вотчины. Неограниченные полномочия, бесконтрольность, удаленность от промышленных центров — все это создавало почву для административного произвола и злоупотреблений, возведенных в систему. Поборы, вымогательства как с отдельных лиц, так и с целых обществ стали обыденным явлением.

Несмотря на жестокие преследования и полицейский надзор, население Сибири выражало свой протест против злоупотреблений чиновников.

В это время в Иркутске вокруг востоковеда А. В. Игумнова сгруппировался небольшой кружок местной интеллигенции, недовольной действиями генерал-губернатора Сибири И. Пестеля, губернатора Трескина и других чиновников. В письмах к своим друзьям, жившим в Петербурге, А. В. Игумнов сообщал о грабительских порядках, установленных иркутскими властями. Его послания нашли, в частности, поддержку поэта Г. Р. Державина. Среди передовых представителей петербургского общества росло возмущение действиями «сибирского Аракчеева» — генерал-губернатора И. Пестеля ^{3}. В 1818 г. в Петербург тайком пробрался иркутский мещанин Саломатов, подавший царю жалобу на сибирских администраторов.

Все эти события привели к тому, что император Александр 1 был вынужден отстранить от должности Пестеля и издать указ от 22 марта 1819 г., согласно которому генерал-губернатором Сибири назначался М. М. Сперанский, получивший широкие полномочия по ревизии сибирских дел.

Проведенная ревизия даже при всей ее необъективности вскрыла многочисленные преступления сибирской администрации. Всего обвинялся 681 человек, в том числе 255 бурятских нойонов.

Однако и после ревизии Сперанского положение в сибирских окраинах продолжало оставаться прежним; взяточничество и поборы даже усилились. Причем в таких отдаленных местах, как Аларь, вымогательства чиновников усугублялись еще злоупотреблениями возглавлявших бывшие думы тайшей ^{4}. Они облагали местное население податями и повинностями по собственному произволу и взимали дополнительные сборы в свою пользу.

Передовые представители русской и бурятской интеллигенции не раз выступали в защиту бурятского населения. В середине XIX века расследование дел о злоупотреблениях бурятских чиновников проводил известный бурятский ученый и государственный деятель Доржи Банзаров ^{5}.

Царями и богами бурят Алари были старосты, а также голова инородческой управы, он же тайша Аларской степной думы. Аларские буряты вынуждены были время от времени подносить чиновникам бронзовых бурханчиков ^{6}с вложенными в них кредитками.

Не менее тяжелые притеснения терпели буряты от духовенства. Один из мелких полицейских чиновников как-то сказал, имея в виду слухи, распускаемые миссионерами, о закрытии дацанов:

— Храни нас бог, если дацаны закроют. Помилуйте! Одними дацанами только живем.

Так что бурятам-шаманистам приходилось чтить всех богов: христианских, ламаистских, шаманских.

Справляли шаманские тайлаганы ^{7} — коллективные жертвоприношения, ходили на ламаистский обо ^{8}и аккуратно посещали в улусе Аларь дацан и церковь.

Чтобы удовлетворить алчность чиновников, старост, тайшей, представителей духовенства, аларские крестьяне и скотоводы вынуждены были работать на них не покладая рук.

Дымки над юртами, синеватая цепь Голуметских гор на горизонте, а где-то у самого их подножия вьется по травянистой, прогретой солнцем долине река Иреть…

Такова степь вокруг Алари, старинного бурятского села, где я родился. Места эти мне запомнились навсегда: юрты, отары овец, пасущиеся неподалеку, редкие всадники, время от времени возникающие на горизонте… Память ведет меня в глубь времен, к началу века, воссоздавая живые образы моих предков и земляков.

Хорошо помню своего деда Сыдена: худощавого, высокого, с белым, совсем не тронутым солнцем лицом, подвижного и резковатого на язык. Дед ненавидел людей кичливых, всегда заступался за робких; обидчики побаивались его, но все уважали.

От отца к сыну, из рода в род на протяжении столетий передается в Бурятии семейная «генеалогия». Мне вспоминаются рассказы деда Сыдена об истории нашего, вампиловского рода.

У старого Вампила было два сына: старший — Пуха и младший — Вандан. Младшего отец любил и баловал, и не случайно. Это был веселый, ловкий парень, который везде старался быть первым. При разделе имущества он остался с отцом и впоследствии получил наследство.

У Пухи судьба сложилась по-иному. Он рано отделился от отца, обзавелся семьей и хозяйством. И сразу же хлебнул лиха. Жилось ему трудно. Так до конца дней своих Пуха и не смог одолеть нужду, выбиться «в люди».

А Вандан женился на красивой и сильной женщине. Жена народила ему много дочерей и сыновей, а это для бурята всегда считалось большим счастьем.

Пуха и здесь отстал от брата. Был у него только один сын — мой дед Сыден, унаследовавший от своего отца довольно строптивый нрав и независимый характер. Из всех детей Сыдена, пятерых сыновей и четырех дочерей, в живых остался только один сын Нихо — мой отец; остальные умерли.

Родители баловали Нихо и даже сумели отдать в церковноприходскую школу, которую он окончил с похвальной грамотой. Говорят, у него был хороший почерк и его собирались отправить на учебу в Петербург вместе с сыновьями Вандана — Баяртоном и Романом. Однако Сыден решительно воспротивился этому, и мой отец так и остался в Алари.

Дед жил бедно. Он не сумел обзавестись ни отарой овец, ни приличным домом и оставил сыну лишь юрту да кое-какую утварь. Однако он успел сделать самое важное: привил ему любовь к учению, к книгам. Эту любовь Нихо пронес через всю жизнь…

Правда, осуществить мечту Сыдена — получить образование — Нихо так и не сумел. Кроме церковноприходской школы, других учебных заведений ни в самой Алари, ни поблизости не было.

Безрадостно проходили детство и юность Нихо. Он не видел ни добра, ни ласки от своих более удачливых земляков. Будучи по натуре гордым и независимым, Нихо сам сторонился сверстников, живших лучше его. Он часто вступал в споры, и не только со своими сверстниками, но и со старшими. От этого жизнь его, конечно, не становилась легче. Ссоры и драки, враждебное отношение соседей — вот среди чего проходило детство Нихо. Поэтому и отец, человек, по существу, добрый, большой любитель книг и путешествий, был угрюмым и замкнутым, а к концу жизни и вообще его характер стал очень тяжелым. Теперь, год за годом прослеживая нелегкую судьбу отца, я понимаю, почему так произошло…

Незадолго до смерти дед стал частенько приходить домой навеселе, а потом и вовсе пропадать на несколько дней. Как-то деду стало плохо. Уложили его, напоили чаем. Врач сказал, что ему надо полежать несколько дней, да и вообще «вести себя потише», если он собирается еще пожить на этом свете.

А утром встаем — глядь, а деда нет. И опять до поздней ночи его не было.

Однажды зимой дед отправился в дальний улус Бадархи по какому-то делу, а заодно и навестить давнего друга. Засиделся он там до позднего вечера. К ночи повалил снег, поднялась настоящая метель… Друг уговаривал деда остаться ночевать, но тот заупрямился и решил во что бы то ни стало вернуться домой.

Дорогу совсем замело, когда он наконец выехал. Сыден погнал коня прямо по бездорожью, не обращая внимания на буран. Снег валил все гуще, слепил глаза. Вскоре конь выбился из сил, еле тащился, с трудом выбираясь из глубоких сугробов. Прошел час, другой. Дед понял, что заблудился… Он уж было совсем отчаялся, как вдруг заметил какой-то большой сугроб в темноте — это оказался занесенный снегом стог сена. Забыв про коня, Сыден тут же забрался поглубже в стог и заснул. А когда проснулся, разгреб сено и вылез наружу, уже светало. Метель утихла. Одна лишь ровная снежная пелена вокруг, да торчит около стога голова коня из-под снега. Конь погибал. Как ни поднимал его дед, как ни гладил, ни толкал, ничего не помогло.

Пришлось возвращаться без коня. Снял дед с мертвой лошади потник, взвалил на плечи седло и поплелся по глубокому снегу. Оглядевшись, он обнаружил, что находится всего в пяти-шести верстах от родного улуса.

Для нашей семьи потеря коня была непоправимым несчастьем. Мать рассказывала потом, что после этого случая дед не являлся домой несколько дней, затем приплелся совсем больной. До весны он никуда не выходил, даже к соседям не заглядывал. В мае Сыден уехал в Черемхово — шахтерский городок, в тридцати семи верстах от Алари, — и стал чернорабочим. Но уже через год он вернулся домой: ему запретили спускаться в шахту из-за обострившегося туберкулеза. И все-таки деду удалось заработать на покупку лошади.

В это время в селе начали готовиться к переезду в летники. Я всегда радовался этому событию: жить в юрте мне нравилось больше, чем в избе. Я охотно расставался с кособокой зимней избушкой, в которой наша семья проводила долгие осенние и зимние месяцы. Впереди нас ждало обилие молока, сметаны, варенца — тарака.