Читаем Остров мертвых онлайн бесплатно

Пламя плясало, выбрасывая алые языки. В отблеске свечи причудливо мерцали тени сидящих кольцом мужчин. Глубокие складки на суровых лицах, словно вырезанные рукой кропотливого скульптора, высокие скулы, рельефные мышцы плеч, упругие бедра. В их позах и выражении лиц было что-то пугающе одинаковое.

На влажных сводах темного грота, набегая друг на друга, дрожали тени.

— Вот уже три месяца, как он ушел, — промолвил один из мужчин.

— Сакура расцвела не в срок, — отозвался другой.

— Волки нехорошо выли.

— Слишком много персиков уродилось в этом году.

Глуховатые голоса наперебой перечисляли капризы природы. Постепенно голоса стихли, растаяв в сыром воздухе грота.

— Значит, все-таки умер… — гулко раскатился в тишине голос старейшины. Ответом ему было молчание. — Кто пойдет следующим?

Мужчины переглянулись. В пламени свечи их вертящиеся из стороны в сторону головы напоминали марионеток.

— Я пойду, — раздался хриплый голос, и один из мужчин тяжело поднялся с места.

Порыв ворвавшегося в грот ветра колыхнул пламя. В гроте по-прежнему висела тишина. Человек принял ее за молчаливое согласие и, поклонившись, направился к выходу.

За порогом грота, расположенного на территории небольшого синтоистского храма, на него обрушились щебетание птиц и пронзительно яркая зелень деревьев. За воротами раскинулись затерянная в горах деревушка и рисовые поля, полосатые, словно кошачий лоб. К склону жались грубые дома, над деревней нависали обрывистые скалы. Острые вершины, похожие на клыки кабана, перемежались плавными линиями холмов. Повернувшись к скалам, мужчина устало прикрыл глаза.

Из горных недр неслось глухое бормотание — вслед ему читали молитву.

Мужчина тихо покинул храмовый двор.

За дверью темного здания вокзала раскинулся наполненный светом мир. Пальмы и саговники словно перекатывали на зелени листьев упругие капельки солнца. Синее южное небо летело над стаями белесых домов. Навьюченные багажом горожане, вернувшись на выходные домой, щурились от яркого света на остановке такси.

Прислонившись щекой к вагонному стеклу, Хинако Мёдзин рассматривала этот нехитрый пейзаж. Ей вдруг вспомнилось собственное детство, когда из окна класса, из окна дома, из окна сердца она с опаской выглядывала наружу. А ведь ей так хотелось выпорхнуть из тесной комнаты в сияющую красками взрослую жизнь! Как давно это было. В детстве. На пороге юности, когда ожидания и страхи идут рука об руку, иногда обгоняя друг друга. Огромный мир виделся ярким и праздничным, заставляя сердце гулко биться от радости. Теперь-то она знает, что на самом деле именно детство, казавшееся узкой темной клетушкой, было исполнено света, теплого света, что укутывал ее словно одеялом.

Непослушная прядка взлетела под едва уловимым дуновением ветра и замерла на щеке. Хинако заправила ее за ухо. Жарко. Даже тень вокзала будто пропиталась влажным воздухом душного лета.

По платформе, перекрикиваясь, прошли двое загорелых мужчин.

— Ну и надрался же ты вчера!

— Да брось! Капелюшку можно.

Хинако невольно улыбнулась. Тосское[1] наречие. Сколько же лет она не слышала этого грубоватого простого языка…

С едва уловимым тосским акцентом динамик сообщил об отправлении поезда до Накамуры. Раздался резкий звонок, и поезд, состоящий из единственного вагона, тронулся в путь.

За окном мелькали кварталы городка Коти. В открытую раму врывался теплый, ласковый ветерок. Хинако, окутанная сладковатым облаком «Коко Шанель», неторопливо обмахивалась веером. Сидевшая напротив девушка отвлеклась от разговора с подругой и стала откровенно разглядывать Хинако.

Длинные черные волосы заплетены в косу, соломенная шляпка с голубой лентой кокетливо сдвинута назад, терракотовый брючный костюм соблазнительно обтягивает стройное тело. Темные, почти черные глаза, аккуратный носик — вроде и не красавица, но что-то в ней есть.

Оглядев Хинако с таким выражением, словно она была экзотическим жуком, невесть как угодившим в стакан с водой, девица вернулась к беседе с подругой. Внезапно Хинако почувствовала себя странно чужой в этом полупустом вагоне.

Отложив веер в сторону, она снова устремила задумчивый взгляд за окно.

Поезд бежал вперед, изредка разбавляя зеленью рисового поля или гор хаотичное мелькание кварталов за окном. Новенькие микрорайоны, жилые многоэтажки, бурые срезы скал, разрушенных для жилищного строительства, яркие дорожные указатели — пейзаж почти не отличался от сельской местности в Тибе, где остался дом ее родителей. Урбанизация коснулась и здешних мест. Хотя чему тут удивляться? Странно было бы застать здесь ту же картину, что и двадцать лет назад. И все же Хинако испытала легкое разочарование. Как там поживает ее родная деревенька Якумура? Хинако задумчиво провожала взглядом путь, по которому бежал поезд и тянулись обрывистые горные хребты Сикоку.

В Якумуре Хинако пошла в первый класс. Как только она закончила начальную школу,[2] ее отца, инженера-машиностроителя, перевели на работу в Канто, а через год умер в деревне дед. Бабушка, оставшись одна, перебралась к старшему сыну — отцу Хинако. Сначала бабуля регулярно навещала могилу деда, но последние лет десять она уже не в состоянии путешествовать самостоятельно. Братья и сестры отца тоже постепенно разъехались из Коти,[3] и для семьи Мёдзин деревня Якумура превратилась лишь в далекую точку на карте.

Из Сайтамы отца перевели в Тибу, так что все школьные годы Хинако прошли в бесконечных переездах. Со временем воспоминания о Якумуре потускнели, но стоило ей вернуться на Сикоку, как оказалось, что они не исчезли совсем, а лишь на время уснули. Чем дальше поезд вклинивался в горы, тем явственней просыпались дремавшие в душе воспоминания. Вот она, стоя по колено в грязи, помогает засаживать рисом поле. Вот сплавляет по реке бамбук на празднике Танабата.[4] Вот светлячок на деревенской дороге испускает последний вздох света. А вот на спортивном празднике Хинако с повязкой на голове мчит босиком по беговой дорожке.

Их школа была маленькой, не больше тридцати ребят в параллели. Где они сейчас, ее беспечные приятели по детским играм?

Белой цаплей в памяти вспорхнуло девичье лицо. Саёри…

Саёри Хиура, лучшая подруга по начальной школе. Стрижка под горшок и вытянутые миндалевидные глаза, белая, почти прозрачная кожа. Красивая девочка, но с характером, не признает ни малейшего давления. Вот она довольно улыбается. Но стоит кому-то из взрослых, купившись на эту благодушную рожицу, заговорить с ней, как улыбка мгновенно тает и лицо превращается в бесстрастную маску.

Саёри напоминала осторожную птичку, которая вспорхнет, едва к ней приблизишься. Сама же Хинако в те годы, пожалуй, больше всего напоминала тупую пугливую черепаху, запертую в громоздком тяжелом панцире и не способную выразить свои чувства. Любуясь похожей на цаплю Саёри, державшейся с необычайным достоинством, Хинако и сама мечтала стать такой.

Девочки были неразлучны, вместе взбирались на горы, бродили по речному берегу, рвали цветы. Саёри была замечательным другом, никогда не жаловалась, что с Хинако скучно, даже если та подолгу молчала. Впрочем, Саёри и сама была немногословной. Подругам хватало буквально нескольких слов. Обычно все их общение сводилось к простым фразам: «На реку пойдем?» или «Что-то есть хочется». Совсем редко они говорили о неприязни к кому-то из ребят или об отцовском наказании, но между ними никогда не возникало пространных диалогов, и уж тем более они не пытались утешать друг друга или обмениваться мыслями.

И хотя мать Хинако постоянно говорила, что они с Саёри два сапога пара, Хинако понимала — они совершенно разные. Просто обе толком не умели выразить свои чувства — вот и все сходство.

В память врезался день, когда у Саёри сдохла кошка. Зверек с вечера не вернулся домой, и девочки отправились на поиски. Саёри первой заметила лежащий у края дороги серый комочек. Кошка казалась безмятежно спящей и совершенно живой. Лишь на животе зияла огромная отвратительная дыра. Похоже, бедное животное стало добычей птиц или бродячих собак — все внутренности были выедены, среди почерневшего мяса белели ребра.

У Хинако перехватило дыхание. Пока Саёри всхлипывала, сидя на корточках перед кошкой, Хинако, в ужасе застыв позади, испытывала скорее безотчетный страх, чем сострадание. Маленькое мертвое тельце казалось восставшим из земли оборотнем, и ей нестерпимо хотелось броситься прочь от жуткого места.

— Саёри! Побежали бабушке скажем!

Но Саёри лишь отрицательно мотала головой, тихонько гладя кошку по загривку, ласково теребя хвост и окликая по имени. В конце концов она поднялась с земли и, подхватив любимицу под голову и хвост, понесла на руках. Из безвольно провисшего тела с обглоданной плотью капала мутно-желтая жижа, но Саёри, не боясь запачкать руки, отнесла кошку к обочине и уложила на траву. Затем подобрала ближайшую палку и стала рыть яму. В ответ на растерянный взгляд Хинако она объяснила, что должна сделать кошке могилу.

— Красивую могилу! Сделаю круглый холмик и выложу камнями. Даже специальное место будет для цветов и рыбы. — Саёри с упоением рассказывала, как замечательно у нее все получится. Она так увлеклась идеей строительства могилы, что совершенно позабыла о смерти кошки.

Именно в ту минуту Хинако смутно ощутила, что их с Саёри мысли разнятся, словно шелк и хлопок, а души воспринимают этот мир совершенно по-разному. Хотя, возможно, именно это различие их сближало.

Тем не менее после переезда они лишь обменялись несколькими простенькими письмами, и на этом их связь прервалась. Возможно, виной тому было неумение обеих облечь собственные эмоции в слова. И если лицом к лицу им еще удавалось понять друг друга, то, вступив в силу обстоятельств каждая в свою жизнь, девушки оказались в абсолютно разных мирах.

Они еще не стали достаточно взрослыми для того, чтобы заполнить словами время, проведенное в разлуке, и уже не были настолько детьми, чтобы обходиться вовсе без слов.

Став взрослой, Хинако, иллюстратор по профессии, научилась выражать свои чувства в рисунках, да и слова сделались ей более послушны. Рисунки стали ее друзьями, проводниками в окружающий мир, сыграв ту же роль, что орудия труда в прогрессе человечества.

Интересно, а чему научилась Саёри? Какой она стала? Вот бы поймать эту девочку-цаплю да заглянуть ей в душу. Может, тогда Хинако смогла бы ухватить то главное различие, что ускользало от нее в детстве?

— А-а-а… — В ее раздумья ворвался детский голос. Из передней части вагона со смехом выбежал забавный мальчишка.

— Эй, Нобухару! Не бегай, убьешься! — Мужчина в яркой гавайке поднялся с места и пошел за малышом.

Поравнявшись с Хинако, мальчик покачнулся и рассмеялся. «Вот озорник», — подумала Хинако, подхватывая его на руки.

— Извините! — К ним приблизился громогласный парень, по всей видимости отец, — худой, с зачесанными назад волосами, слегка тронутыми перманентом, и таким же, как у сына, выпуклым лбом.

Что-то знакомое царапнуло память. Кого-то он ей напоминает. Он протянул сыну руку и уже собирался вернуться на место, когда Хинако нерешительно спросила:

— Простите, вы случайно не Кимихико?

Парень удивленно обернулся. Это явно был он. В школе его прозвали Шаролобым за странный, выпуклый лоб.

Кимихико некоторое время в замешательстве глядел на нее, а когда Хинако представилась, изумленно воскликнул с сильным акцентом, мгновенно выдававшим в нем жителя Осаки:

— Хинако?! Ну надо же! — Он несколько раз оглядел ее. — Хотя теперь вроде и сам вижу, что Хинако. Совсем другая стала! Ни за что бы не узнал, — шумно удивлялся он.

— А что поделать? Двадцать лет прошло. — Хинако знала, что и правда сильно изменилась. Она ненавидела свои детские снимки, с которых на нее испуганно таращилась угловатая забитая девочка.

— И то верно. И где ты теперь?

— В Токио.

— Замужем?

Скрепя сердце Хинако ответила, что не замужем. После тридцати ей почти перестали задавать этот вопрос. Когда, предвосхищая расспросы, она рассказала, что работает иллюстратором, лицо у Кимихико вытянулось еще больше.

— Ил-люс-тра-тор! Слово какое-то иностранное. Клево!

— Да ладно, — поскромничала она, но про себя подумала, что рекламные постеры нескольких крупных компаний, которыми она занималась в последнее время, наверняка известны даже Кимихико. Работая под псевдонимом HINA, Хинако добилась изрядной популярности. «Это я тебя нашел», — раздался в голове властный мужской голос. Невольно сжав в руке веер, она спросила у Кимихико: — Ну а ты чем занимаешься?

— Да так, в Осаке торгую потихоньку. Осакский купец, — сказал он, потирая руки.

Хинако рассмеялась — Кимихико всегда умел развеселить одноклассников.

— О-о… В Осаке живешь?

— Ага. На Бон[5] приехал. А ты какими судьбами в Коти? Почему вдруг приехала?

Потому, что устала от работы. Потому, что хотела убежать от любимого. Потому, что соскучилась по детству. У Хинако было множество разных ответов, и она выбрала наиболее нейтральный.

— В Якумуре у нас дом остался. Мы его сдавали все это время, а теперь жильцы выезжают, вот и приехала посмотреть, что да как.

— Одна?

— Одна. Буду решать, что с ним делать дальше — сдавать, перестраивать, продавать. Как скажу, так и будет!

Тут сын Кимихико стал капризничать и проситься к маме, и отец легонько стукнул его по попке:

— Топай к матери. И смотри веди себя прилично!

Глядя вслед нетвердо бредущему малышу, Хинако промолвила:

— Вот уже и ты стал прекрасным отцом…

Тот заметно смутился:

— Так, поди, тридцать три уже. Не я один. Все наши — старики-старухи. Ютака унаследовал семейное дело, сельским хозяйством занимается. Кёдзо — в сельхозкооперативе. Юкари замуж вышла за магазин Фудзимото. — Кимихико вываливал новости об одноклассниках.

— А Саёри? Не знаешь, где она теперь?

Кимихико помрачнел и, помедлив, спросил:

— Так ты ничего не знаешь? — (Хинако отрицательно покачала головой. Сердце сжалось в дурном предчувствии.) — Умерла она.

Стук колес вдруг показался нестерпимо громким, а лицо Саёри с потрясающей заразительной улыбкой треснуло в памяти, как стекло. Не находя слов, Хинако слушала бывшего одноклассника, делившегося с ней печальными подробностями. Оказалось, что Саёри погибла в результате несчастного случая летом, еще перед третьим годом обучения в средней школе.

Не может этого быть… После отъезда Хинако из Якумуры Саёри неизменно присутствовала во всех ее детских воспоминаниях. Разум отказывался соглашаться с тем, что лучшей подруги уже почти двадцать лет нет в этом мире, ведь в сердце Хинако она все это время оставалась живой.

— Вы с ней подругами были… — участливо протянул Кимихико, глядя в ее застывшее лицо.

Как же она до сих пор ничего не знала? Ведь бабушка столько раз навещала могилу деда, неужели ей никто не рассказал? Хотя о чем это она? Бабушка в последнее время стремительно выживает из ума. Если что-то и слышала, это наверняка тут же вылетело у нее из головы.