Читаем Остров лебедей онлайн бесплатно

Дорогие ребята!

Эта повесть познакомит вас с творчеством известного немецкого писателя Бенно Плудра (ГДР).

Главный герой книги — берлинский школьник Стефан, недавно приехавший сюда из маленького городка. О том, какие проблемы встают перед мальчиком в новой школе, среди незнакомых ему людей, рассказывает эта книга.

И речку он завтра больше не увидит — вон там, за домом, где кончается сад и начинаются луга, — такую широкую даже издали. Завтра он ее больше не увидит. Сегодня, значит, в последний раз.

Через луг он бежит к воде. У самого берега она зеленая, а к середине, где остров, — чернеет. Невысокие кусты, камыш, полоска белого песка — вот и весь остров. А перед ним — лебеди. Совсем неподвижные, будто их кто нарисовал…

Здесь, где он стоит, небольшая бухта вре́залась в берег. Круглоголовые ивы обступили ее. Ветви свисают до самой воды. Под ними — плот, словно поджидает кого. Небольшой такой, сколочен из тарных дощечек, бочек и старых досок. И ничего тут смешного нет!

Да и некому смеяться, нет тут никого, только Тассо, а Тассо, как и Стефан, неотделим от плота. Они же его вместе строили! Еще зимой начали и до самой весны здорово работали. А теперь, когда плот готов, Стефан должен уезжать.

Тассо сидит на берегу под ивой и ногами раскачивает плот. Волосы у него длинные и совсем светлые, глаза закрывает чёлка. Поглядывая через низко нависшие волосы, Тассо говорит:

— Пришел все-таки.

— Раньше не мог, — говорит Стефан.

— Значит, уезжаете?

— Через пять минут.

Тассо перестает болтать ногами.

— А то могли бы покататься, хоть немного.

— Приеду я, — говорит Стефан, — обязательно приеду. Тогда и покатаемся.

— Да брось ты! Ничего ты не приедешь. Как попадешь в Берлин, так уж не вернешься.

— Вернусь, — говорит Стефан. — Точно, вернусь. На машине совсем недолго. Два часа — не больше. Может, даже чуть меньше.

— Давай приезжай, — говорит Тассо. — На машине и приезжай. — Он откидывает челку, теперь виден левый глаз. Тассо выжидательно смотрит на Стефана, своего друга Стефана, всегда готового помочь.

— Приеду, — говорит Стефан. — На машине и приеду. Мать каждую неделю к бабушке ездит. С ней и приеду. Каждую неделю буду ездить. И все будет как всегда.

— Правда, — говорит Тассо. — Если каждую неделю, то правда будет как всегда. — Тассо смеется, круглое, как яблочко, лицо сияет. — И как приедешь — на плоту будем кататься. И на остров, это уж завсегда. С ночевкой, а?

— Так и сделаем. Как захотим — так и сделаем.

Тассо чуть отодвинулся, освободив место для Стефана. Оба теперь сидят в высокой прибрежной траве, опустив ноги на плот.

— Тебе хочется в Берлин? — спрашивает Тассо.

— А тебе хотелось бы? — спрашивает Стефан.

Тассо молчит. Должно быть, думает.

— Не знаю. Нет, наверное, — говорит он.

— Машин там сколько! — говорит Стефан. — И зоопарк есть. И кино и все…

— Зоопарк я видел. Да почти все в Берлине видел.

— Ты ж там никогда не был.

— Ну и что? Все равно видел. По телевизору. И Бранденбургские ворота видел.

— А в гости приедешь ко мне? Будет у тебя время — ты и приезжай. Можешь и в воскресенье, можешь и в понедельник. Когда хочешь, тогда и приезжай. Приехал, нажал на кнопку звонка — и я тут как тут.

Так они и сидят, молчаливые, притихшие. Ногами раскачали плот, и ничуть им не грустно, как будто и не ждет перед домом бабушки машина-фургон, на котором большими буквами написано: «ПЕРЕВОЗКА МЕБЕЛИ».

Нет, ждет. Пора!

Слышен протяжный гудок, ревет мотор, и побледневший вдруг Стефан с ужасом смотрит на Тассо:

— Они ж уедут!

Тассо подталкивает его, Стефан вскакивает, и оба несутся к деревне, до самого сада, вверх по откосу, а там, под деревом, стоит бабушка, около нее вертится Сабина — маленькая такая, косички торчат в разные стороны.

— Совсем мужиков в деревне не осталось! Совсем не осталось, — тоненьким голоском повторяет она, прыгая то на правой, то на левой ножке. И в ладоши еще хлопает — одна-единственная она тут веселится.

Мать строго поглядывает на Стефана:

— Вечно ты так! И Тассо, конечно, с тобой.

— Пришел же, чего ты, Сусанна, — успокаивает бабушка.

— Ему только дай волю, — отвечает мать.

— Ну чего ты скандалишь, Сусанна! Уезжаете ведь.

Мать круто поворачивается, идет к дому. Сабина, Стефан и Тассо — за ней. В самом конце, чуть не плача, плетется бабушка: надо же! Все вышло, как она боялась…

— Поскорей, пожалуйста, — говорит мать, — а то мебельщики раньше нас в Берлин приедут.

У штакетника стоит белый «Трабант», до самой крыши набитый домашними вещами.

— Сабина, залезай назад, впереди поедет Стефан, — приказывает мать.

Бабушка суетится, не знает, куда девать руки, куда девать самое себя. В конце концов, опершись о забор, останавливается, обводит всех глазами и говорит:

— Ну куда вам спешить? И ради бога, поезжай потише, Сусанна!

— Да ладно, ладно! — отвечает мать.

— Очень тебя прошу, — уговаривает бабушка. — Время-то у вас есть. Твой муж ведь уже там.

— Герман? Он и так ждет не дождется. Хорошо ли одному в пустой квартире сидеть…

— Ну и пусть подождет немного, — говорит бабушка. — Лучше уж пускай подождет, чем, не приведи господь, с вами в дороге чего случится.

— Да ладно тебе. Не беспокойся, пожалуйста, — уговаривает ее Сусанна. Быстрыми шагами — у нее вообще быстрые, решительные движения — она подходит к бабушке и, целуя ее, говорит: — На той неделе приедем проведать тебя, если, конечно, ничто не помешает.

— На той неделе, говоришь? Так скоро вы не управитесь. Квартиру обставить — тоже ведь время надо, а уж потом и приезжайте.

— Не хворай, пожалуйста, — говорит Сусанна, обнимая на прощание бабушку, — как только сможем — так и приедем.

Она садится за руль, а бабушка торопливо через окно еще успевает погладить и внучку и внука.

— Будьте осторожнее на шоссейке-то. А ты, мальчик мой, напиши мне, как вы там и что.

Вот и всё. Вот и простились. Бабушка под конец все же расплакалась, и Стефан еще долго будет видеть ее такой: всю в слезах! Рядом стоит Тассо, гордый, настоящий друг, такой никогда не расплачется.

Машина трогается, подскакивает и… покатила. Голубой дымок вьется позади. Бабушка еще долго стоит и машет. Тассо так и не шелохнулся ни разу.

…Вон и речка убегает назад, и остров он видит в последний раз — вытянулся, будто длинная черная рыбина.

— Где же лебеди? — говорит Стефан.

— Чего тебе? — спрашивает мать.

— Лебеди куда-то пропали.

— Улетели, наверное.

— Нет их, — говорит Стефан. — Я и не видел, чтобы они улетали.

Он опускает стекло. Внутри маленького салона сразу делается прохладно. Сзади раздается недовольный голос Сабины:

— Закрой. Дует.

Стефан высунулся, ничего не хочет слушать, да и знать ничего не желает, во всяком случае, Сабина ему сейчас не указ. Но тут мать говорит:

— Стефан! Окно!

— Что, что?

— Окно! Сквозняк устроил. Подними стекло.

— Сейчас. — И Стефан медленно, нехотя поднимает стекло. Он сидит молча, смотрит прямо вперед.

— Всегда ты со своими лебедями, — говорит сзади Сабина.

— Нечего вам цапаться, — раздается голос матери.

Река утонула средь простора полей. До самого неба — свежевспаханная земля, зелень молодых всходов. Стефан загляделся.

— А что сейчас бабуся делает? — спрашивает Сабина.

— Бабуся? — повторяет мать. — Сейчас?

— А завтра что? А послезавтра? А в воскресенье?

— Ничего особенного. Что каждый день делала, то и теперь будет делать: комнаты убирать, в саду копаться, в кооператив ходить. Так уж она привыкла.

— А нас-то нет, — говорит Сабина.

Мать следит за дорогой, крепко держа руль. Все молчат. Только мотор урчит. Бабушка осталась одна. Грустно ей будет и сегодня и завтра и еще много-много дней.

— Так уж устроено, — говорит мать. — Ничего не поделаешь. Надо так надо.

— А нам разве надо было? — спрашивает Стефан. — Надо было?

Мать молчит. И вдруг взрывается:

— Хотела бы я знать, почему ты все время спрашиваешь?! Нам дали квартиру. Наконец-то дали! Мы будем жить все вместе: ваш отец, вы оба и я! Это ж так ясно! Или ты, может быть, не согласен?

Дети молчат.

Сабина лежит между двумя сумками, свернутым одеялом и старой корзиной — спит, оказывается. Ротик открыла, надо лбом колышутся кудряшки. Так и кажется, что она заснула, не договорив последнее слово. Но Стефан не спит. Он сидит выпрямившись, весь напрягся и как-то совсем один. Мать говорит:

— Можно подумать — вы не хотите с нами жить.

«Хотим, конечно, — думает про себя Стефан. — Но надо, чтобы все было как у бабушки, и каждый день и всегда. И речка чтобы была, и Тассо, и остров, и лебеди — все, все чтоб было!» Так думает Стефан, но, в то время как он это думает, маленький белый автомобиль мчится сквозь сумерки, увозя его все дальше и дальше от его родины, имя которой — детство.

Огромный город начинается как самая обыкновенная деревня: низкие домики, между ними возделанные поля, на обочине сидит собака, да и вся улица похожа на ту, на которой стоит бабушкин дом.

— Когда Берлин будет? — спрашивает Сабина.

— Вот он, — говорит мать, — где мы едем, это уже Берлин.

— А где большие дома?

— Еще увидишь. Они в центре.

— Там наш папочка?

— Да, — отвечает мать, — там и наш папочка.

Навстречу несутся машины. Фары-глазища. Ниткой голубого жемчуга вспыхивают фонари. Улица сразу делается широкой, праздничной. Сабина хлопает в ладошки:

— Сколько лампочек! Как светло! Стефан, смотри, как светло!

Затаив дыхание, Стефан наклонился вперед, глаз не может оторвать от тысяч и тысяч фонарей! Они то набегают, то летят мимо. На тебя — и мимо! Ему кажется, будто вереница фонарей подхватила маленький автомобиль и несет их в город — и его, и мать, и Сабиночку…

— Нравится вам? — спрашивает мать.

Она занята дорогой, то тормозит, то переключает скорости, светофоры вспыхивают красным, зеленым — машина катит по шумной брусчатке: сверкают витрины, спешат люди, катят трамваи, детские коляски, зияют черные подворотни — мимо, мимо, мимо…

— Где это мы? — спрашивает Сабина. — Приехали, да?

— Сейчас, сейчас, — отвечает мать, — вон там, видите?

Блеснула вода, показались молчаливые кроны деревьев…

Маленькая машина остановилась. Все выходят. Хлопают дверцы. Резкий звук разносится далеко — под деревьями царит тишина. Перед ними — огромный невиданный дом. Вырос до самого неба как крутая скала и светится гирляндами окон. Сотни, тысячи окон — не сосчитать! Задрав голову, дети замерли.

— Это наш дом, — говорит мать, — видите? — Она делает несколько шагов, оглядывается, ищет, возвращается. — Где же фургон с мебелью?

Дети не слышат, они считают окна снизу вверх. Стефан громко называет цифры:

— …семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать… Двадцать! — повторяет он, задрав голову.

Сабина и Стефан так долго смотрят вверх, что им кажется, будто дом начинает вращаться.

— Он кружится, — выкрикивает Сабина, — сейчас упадет! — Она топает ножками, хочет убежать.

Мать удерживает ее:

— Куда ты! Никто никуда не падает.

— Правда, куда ты? — говорит Стефан. — Гляди, какой он веселый! Сколько окон! Будто елка наряженная.

— Что-что? — спрашивает мать.

— Будто елка наряженная, — отвечает Стефан. — Это из-за окон, они же все светятся и все разные.

Мать внимательно, быть может впервые, смотрит на освещенный дом-башню и со смешком говорит:

— А ведь верно. Ты прав.

На самом деле совсем не время для таких разговоров. Где-то там наверху сидит папа и ждет. Надо скорей подняться и сказать ему: вот мы и приехали! И потом надо же найти этот пропавший фургон с мебелью! Нигде они его не обгоняли, и здесь его нет. Как же так?!

— Ничего я не понимаю, — говорит мать. — Ничего не понимаю. Надо подняться, и скорей. И пусть каждый возьмет с собой какую-нибудь вещь по силам — так мы и начнем разгружаться.

Уже целую неделю они в Берлине. Воскресенье. Стефан пишет письмо Тассо:

«Дорогой Тассо! Сегодня воскресенье, и я решил написать тебе письмо…»

Стефан сидит за новым лакированным столом — белым как снег. Стол стоит под самым окном, но Стефан не видит ничего, кроме неба: окно слишком высоко и широкое, во всю стену — три двадцать! Хочешь увидеть что-нибудь — надо вставать.

«Как у тебя там? — пишет он Тассо. — У меня все хорошо. Мебельный фургон только ночью приехал. Что тут было! Сказали, сломалось у них что-то, но отец говорит, они левую ездку сделали».

И еще Стефан пишет Тассо: «Мы живем здесь на четырнадцатом этаже. Всего в доме — двадцать, но четырнадцатый тоже очень высоко. Когда лифт не работает — пятнадцать минут поднимаешься. Я-то быстрей — минут семь-восемь, а хозяйки с сумками, те полчаса ползут. Вообще-то нам нравится.

У нас четыре комнаты, и всегда тепло. И днем и ночью — всегда тепло. И горячая вода! В ванную пойдешь, кран откроешь — и сразу горячая вода. Как тут бабушку и ее дом не вспомнить: маленькая такая колонка на кухне — и всё!»

Сидит Стефан и уже не пишет, смотрит на стену перед собой, вспоминает: на кухне у бабушки — колонка справа, слева — плита. Окошко летом зеленое. Летом зеленое, зимой — белое… бабушка закладывает дрова в печь, пахнет смолой, и огонь бубыхает под конфорками.

«Здесь все удобно очень, — пишет он Тассо. — С мусором, к примеру. Выходишь на площадку, там дырка с крышкой в стене. Крышку поднимешь — а под ней черная шахта. Внизу стоят контейнеры. Опрокинешь ведро, захлопнул крышку — и порядок».

И снова он сидит и не пишет. Встал, подошел к окну с двойными стеклами. Далеко внизу — черепичные крыши: и красные, и коричневые, и совсем черные… Должно быть, летчики их так видят. Белые облака застыли, чайки сюда поднимаются, кружат, кричат. Никогда бы он не подумал, что в большом городе чайки могут быть. Но теперь он видит их каждый день. Видит и реку, на которой они живут, вот она сверкает на солнце, ветер ее рябит, вон там внизу между домами, крышами, каменными набережными…

Река называется Шпрее — это все знают, и здесь у подножия огромного дома она особенно широка. Тут и сотне чаек места хватит, и лебедям, и уткам, и водяным курочкам — совсем как у бабушки.

Похоже, что чайки к нему уже привыкли: близко так парят мимо окна, так близко, что можно им в глотку заглянуть. Они хлеба просят, но он не идет на кухню за хлебом, и чайки в конце концов улетают. Небо без них опустело. Стефан сразу почувствовал — грустно ему.

Больше всего хочется к Тассо. И на речку, где плот под ивами. Там бы они и костер развели, плотвишек бы наловили. Солнышко на берегу бухты теплее греет. Сидели бы да рассказывали друг другу всякие истории…

Все-таки он пошел на кухню за хлебом для чаек. В большой комнате на диване — отец. Газета мерно поднимается и опускается — значит, спит. Как же быть? Кухню от большой комнаты отделяет тонкая перегородка — полированное дерево и стекло, оттуда все слышно, даже как дверца закрывается и замочек щелкает…

Стефан стоит и думает. Не хочет отца тревожить. Окно какое-то белесое — косые лучи солнца делают его таким.

Шуршит газета, упала на пол. Отец проснулся, щурится, зевает. Увидел Стефана, спрашивает:

— Ты что?

— А ты что? — отзывается Стефан. — Выспался?

— Так себе, — отвечает отец. Он лежит вытянувшись, вертит большими пальцами. При этом он смотрит на Стефана. — Что у тебя? — спрашивает.

Ничего ведь. Стефану и сказать нечего.