Читаем Остров кукол онлайн бесплатно

Jeremy Bates

ISLAND OF THE DOLLS

Все географические локации, описанные мною в романах серии «Зловещие зоны Земли», существуют в реальности.

Далее я привожу фрагмент из статьи «Википедии», посвященный Острову Кукол.

В двух часах плаванья по каналу от Мехико-сити расположен Isla de las Muñecas (Остров Кукол). Это, пожалуй, самый знаменитый из чинампа, или «плавучих островов», во всем Сочимилько[1]. Он принадлежал человеку по имени Хулиан Сантана Баррера, выходцу из района Ла Асунсьон. Сантана Баррера жил отшельником, и его редко видели даже в Сочимилько. Согласно легенде, однажды Баррера нашел в одном из каналов тело маленькой девочки, утонувшей при невыясненных обстоятельствах. Неподалеку он обнаружил плавающую в воде куклу и, предположив, что та принадлежала погибшей девочке, закрепил ее на ближайшем дереве как знак уважения и скорби. Вскоре после этого Баррера начал слышать в темноте чей-то шепот, шаги и пополненные муками стоны. Причем несмотря но то. что его хижину, скрытую глубоко в джунглях Сочимилько, отделять от цивилизации многие мили. Охваченный суеверным страхом, следующие пятьдесят лет своей жизни он провел подвешивая к ветвям и стволам деревьев все новых и новых кукол, даже если тем недоставало каких-то частей — и заполонил ими весь свой островок, надеясь ублажить этим сущность, которую считал духом утонувшей девочки.

После смерти Барреры в 2001 году (по слухам, его тело нашли в том самом месте, где пятьюдесятью годами ранее он обнаружил маленькую утопленницу) остров и его окрестности стали туристической достопримечательностью, куда посетители стали приносить все новых кукол. Местные жители наделили остров эпитетом «зачарованный», а не «населенный призраками», несмотря на то что посетившие его туристы уверяют, будто слышали шепоты кукол. Профессиональный фотограф Синди Васко посетила этот остров и назвала его самым зловещим местом из всех, где ей довелось побывать. Началом ее экскурсии стало долгое плавание по лабиринту узких каналов, окруженных пышной зеленью, которая дает приют чудесным певчим птицам, но вскоре лодка замедляет ход из-за избытка водяных лилий, а сам канал погружается в зловещую тишину. Как Васко рассказала корреспонденту MailOnline[2], «в конце путешествия катер, следуя каналу, описал плавный поворот, и предо мною предстала поистине сюрреалистическая картина, сотни или даже тысячи кукол, развешанные на деревьях в пределах крошечного островка».

Куклы и теперь еще остаются на своем острове, попасть на который возможно исключительно по воде.

Жаба сидела на огромном зеленом листе кувшинки в самой середке смердевшего гнилью пруда. Скрипучим голосом, похожим на скрежет ржавых дверных петель, она распевала свои жабьи песни и при этом вовсю раздувала горло, похожее на воздушный шарик.

Восьмилетняя Роза Санчес сделала еще один осторожный шажок вперед, а затем и еще шажок, — только бы не колыхнуть грязную пену на поверхности воды. Еще только собираясь отправиться на охоту за жабой, она сняла сандалии, и теперь между пальчиками ее ног пузырился придонный ил. Ощущение одновременно и приятное, и вызывающее омерзение.

Жаба шевельнулась на кувшинке, нацелив свое жирное тельце прямо на девочку; кажется, земноводное разглядывало ее в упор блестящими глазками навыкате.

Роза замерла с приподнятой ногой — вылитый аист.

Жаба громко квакнула.

— Отвернись от меня, лягушка, — прошептала Роза по-испански. — Смотри в сторону.

Та не послушалась, и Розе, опасавшейся свалиться и вымочить всю одежду в этой вонючей воде, ничего не оставалось, как опустить уже занесенную для нового шага ногу. Что-то острое — камень или колючая веточка — сразу впилось ей в пятку. Девочка даже не вздрогнула, а взгляд ее остался прикованным к жабе.

Земноводное тоже, не моргая, продолжало рассматривать незваную гостью испытующим, неподвижным взглядом. Воздух покинул вздувшееся горлышко, и жаба стала меньше чуть ли не вдвое. Все равно здоровенная тварь. И так близко…

Роза приблизилась еще на шаг и решила, «по теперь уже может сцапать зверюгу, если действовать быстро и аккуратно. Она медленно простерла руки к жабе и потянулась вперед всем своим телом.

Жаба подскочила вверх внезапно разжавшейся пружиной. Пальцы Розы сомкнулись на ее скользких боках, но девочка все равно опоздала с броском. Жаба плюхнулась в воду и пропала из виду.

Инерция совершенного Розой рывка продолжала, однако, тянуть девочку вперед. Один поспешный шаг, другой — и она ткнулась лицом в грязную жижу. Успела зажмуриться, но позабыла захлопнуть рот и мигом нахлебалась воды, по вкусу неотличимой от нечистот. В топкое дно пруда впились ее растопыренные пальцы, затем колени, но девочке удалось вовремя выгнуть спину и удержать голову на поверхности.

Она издала громкий, возмущенный всхлип, хотя вовсе и не собиралась плакать: ей ведь уже восемь, совсем большая девочка, а большие девочки не плачут, даже если падают в воду.

Впрочем, разрыдаться ей очень хотелось. Роза до нитки промокла, во рту такой гадкий вкус, да еще и на ноги никак не подняться. Ил не торопился отпускать на свободу ее пальцы, а колени скользили…

Вот теперь ее голова уже целиком ушла под затянутую ряской воду. Грязь хлынула в уши и в нос, но по крайней мере на этот раз Роза держала рот закрытым. Вынырнув на поверхность, она поползла, горестно стеная, к берегу, отчаянно хватаясь за высокие травы и корни — за все, до чего могла дотянуться, — пока не нащупала сухую почву.

Роза шлепнулась на живот, глаза ее щипали слезы. Одежки противно липли к худенькому телу. И вся она пахла как выгребная яма. Даже хуже. Вонь напомнила девочке тот день, когда ее старший брат Мигель нашел дохлую крысу в стене дома и велел Розе вынести ее на улицу.

Мигель. Он шкуру с нее спустит! Он уже разозлился на нее за то, что она слишком медленно шагала, когда, высадившись на островке, они отправились подыскивать удобное место для лагеря. А потом злился даже сильнее: ему хотелось поцеловать свою подружку, но он не мог этого сделать, пока Роза крутилась у них под ногами. Потому-то и отправил девочку погулять где-нибудь, поискать развлечений. Сначала Розе не хотелось отходить от лагеря. Остров напугал ее всеми этими куклами, развешанными на деревьях или сидящими на земле: все они тупо таращились на нее стеклянными глазами на раскрашенных личиках. Впрочем, Мигелю нельзя отвечать «Нет!», если только не хочешь схлопотать от него увесистый подзатыльник, а потому Роза отправилась куда глаза глядят, не рассчитывая отходить очень уж далеко… а потом увидела этот пруд. И решила поваляться немного на берегу, поковыряться на мелководье. Она ведь не знала, что здесь водятся такие жабы! Но их тут полным-полно, куда ни глянь. Девочка сразу приметила целых три штуки. Правда, тогда она слишком обрадовалась, забыла про осторожность, и все они попрыгали со своих кувшинок и скрылись под водой прежде, чем она успела бы подобраться поближе и схватить хоть одну. Целых пятнадцать минут ей потребовалось, чтобы найти ту большущую толстуху.

Теперь и та пропала, а с Розы потоками лилась мутная вода, так что Мигель станет обзывать ее разными словами, наградит подзатыльником и…

Тишину прорезал чей-то истошный крик.

Вздрогнув, Роза закрутила головою вокруг.

Это кричала Люсинда, девушка ее брата.

Может, Мигель выскочил вдруг из-за какого-нибудь куста и напугал Люсинду, как он часто проделывал с сестренкой? Или какая-то из висевших на дереве кукол ожила и набросилась на нее? Мигель постоянно твердил об этом Розе: эти куклы на самом деле живые, просто спят, и, пока ты на них не смотришь, они тихонечко…

Еще один вопль.

Уже не Люсинда. Совсем другой голос — низкий, мужской.

Мигель?

Роза не могла сообразить, потому что никогда прежде не слышала, чтобы ее брат кричал от страха, — сколько она себя помнит, Мигель вообще ничего не боялся.

Роза неуверенно поднялась на ноги, позабыв о вымокшей одежде.

Взгляд девочки метался меж стволов обступивших ее деревьев, отыскивая признаки движения: прячась, Мигель должен перебегать сейчас от куста к кусту, потому что в этом-то все и дело, правда ведь? Это такой розыгрыш, шутка — но брат хотел посмеяться не над Люсиндой, а над нею, Розой. Сперва Мигель подговорил Люсинду закричать, потом закричал сам. И, как только Роза отправится посмотреть, в чем дело, они набросятся на нее с двух сторон, стараясь напутать.

Роза ждала. Лес хранил безмолвие. Ни ветерка, ни стрекота насекомых. Вообще ничего.

— Мигель! — робко позвала она.

Тишина.

Роза подобрала сандалии и направилась назад — туда, откуда явилась, к источнику криков. Она догадалась, что Мигель хочет устроить засаду, но это ничего, потому что мгновение ужаса будет коротким, а потом они все вместе будут смеяться. Так будет гораздо лучше, чем ощущения Розы прямо сейчас. Словно она заболела, ее вот-вот стошнит.

Роза ушла от поляны, оставив пруд за спиной. Вокруг теснились деревья. Ей приходилось пролезать под низкими сучьями, внимательно глядя под ноги. День, который только что был в самом разгаре, внезапно обернулся вечерними сумерками. Роза не помнила, чтобы раньше в лесу было так темно. Может, это из-за всех этих веток, что закрывают собой солнце и небо? Или просто тучка набежала?

— Мигель? — повторила Рота уже не так громко.

Потому что… А вдруг ее услышит еще кто-нибудь?

Кто, например?

Эти куклы?

Они ничего ей не сделают. Они всего лишь куклы. Даже если они все разом оживут, Роза куда больше и сильнее.

Это они схватили Мигеля и Люсинду.

«А вот и фигушки!» — твердо сказала себе Роза. Мигель большой любитель пошутить. Еще немного, и он выскочит на нее с жутким криком.

Но что-то он не торопится.

Темный лес хранил безмолвие.

Не лучше ли будет вернуться к пруду и подождать, покуда Мигелю не надоест игра и он сам не явится за нею? Хотя… Что, если Мигель или Люсинда действительно поранились? Что, если им нужна ее помощь?

Роза двинулась дальше, с трудом протискиваясь сквозь густую растительность. Она даже ускорила шаги, не обращая внимания на царапающие ветки, острые камни и прочий лесной мусор под босыми ногами. Потом перешла на бег, слыша только глухое сердцебиение в своих висках и собственное свистящее дыхание. Каждое дерево походило на все прочие, и девочка уже сомневалась, что бежит в нужную сторону, но все равно не останавливалась. Если повернет назад, она наверняка заблудится вовсе. И потом, Роза почти не сомневалась, что их лагерь уже совсем близко. Она почти нашла его.

Девочка пригнулась, огибая толстый ствол, и ткнулась головою в несколько кукол, свисавших с низкой ветки. Вскрикнув, отпрянула — и с размаху села в колючки. Подняв голову, Роза узнала обидчиков: этих кукол она уже встречала. Чумазых, шелушащихся, зловещих.

Это значило, что лагерь уже совсем рядом.

— Мигель! — крикнула она. Сдерживать страхи уже не было мочи.

— Роза! — долетел голос брата. Сдавленный, слабый, объятый ужасом. — Уходи! Скорее!

Роза вскочила на ноги. Рыдания застряли в горле плотным угловатым комком.

— Мигель?

— Беги же… — хриплый голос брата вдруг резко оборвался.

Роза помедлила еще секунду, а затем развернулась и дала стрекача.

Я проснулся с окровавленным лицом. Пленка крови расползлась между правой щекой и подушкой, так что пришлось отлеплять от себя наволочку, словно бинт от подсохшей раны. Я поднял подушку к лицу и с отвращением уставился на бурую кляксу на белой ткани. И отчаянно попытался вспомнить, что же могло случиться со мною прошлым вечером.

Я мирно ужинал со своей невестой и ее братом; пришла и его подружка. Повеселились на славу. Весь вечер напролет пришлось слушать, как Хесус разглагольствует о себе любимом.

Представляете? Хесус! Так зовут родного брата Питы — девушки, с которой мы помолвлены. Сколько иронии в том, что первый же названный в Божью честь парень, которого я встретил, в придачу оказался наделен самомнением Богу под стать! Вот его подруга, Елизавета, была даже чересчур хороша для этого неприятного типа. Умница-красавица, без лишнего выпендрежа. Не представляю, как Хесусу удалось ее заполучить. Хотя нет, догадываюсь: дело в деньгах Марко. Отец Питы и Хесуса превратил семейный ресторанчик с пабом в пивоварню с многомиллионным оборотом, и в прошлом году, когда Марко скончался от кровоизлияния в мозг, двадцатидевятилетний Хесус встал у руля всего бизнеса.

Отложив в сторону заляпанную кровью подушку, я дотронулся до пореза на лице и вызвал тем самым вспышку острой боли, которая прежде была вполне терпима. Порез протянулся от внешнего края брови четко вверх, до самой линии волос. Высохшая кровь шелушилась под кончиками пальцев, багровой перхотью осыпаясь на смятую постель.

Вспомнив наконец о произошедшем, я съежился от неловкости.

После ужина мы остались посидеть на террасе позади дома все вчетвером. Хесус раскурил непомерно дорогую сигару и без умолку тарахтел про чилийский лыжный курорт, где они с Елизаветой побывали прошлой зимой. Я слушал вполуха, пока он не принялся живописать трудности, с которыми якобы столкнулся во время перехода на лыжах по какой-то глухомани, куда его доставил вертолет. Не выдержав, я неприлично громко заржал. Не то чтобы я ему не верил. Пита как-то упоминала, что в юные годы они с Хесусом ежегодно катались на лыжах, так что, надо полагать, лыжником он был вполне приличным. Меня вывело из себя нелепое бахвальство. То, как он расставлял акценты: чартерный рейс вертолета, сложности горного спуска по нетронутым снегам, сопровождавшая его компания, которая, просто между прочим, включала в себя знаменитую мексиканскую поп-певицу…

Я вовсе не пытаюсь выставить Хесуса в смешном свете и даже не придираюсь к нему. Так уж выходит, что все, что говорит и делает этот тип, имеет одну лишь цель: выставить его в наилучшем свете, заставить окружающих восхищаться им и представить его карьеру апофеозом успеха. И в то же время все его очевидные попытки пустить пыль в глаза обернуты тонким слоем притворной скромности: вообразите только, а ведь он всего лишь один из нас, простых смертных. Эти старания настолько очевидны, что в моих глазах Хесус давно превратился в шута горохового, в нелепую карикатуру на себя самого. Право, слушая его излияния, удержаться от смеха бывает просто невозможно.

В общем, Хесус немедленно поинтересовался, что такого офигительно смешного я нашел в его рассказе. Я сказал: ровным счетом ничего, ты продолжай, я слушаю. Слово за слово, страсти накалились, посыпались взаимные оскорбления, и Пита с Елизаветой попросили нас прекратить. Но тогда этот говнюк нанес подлый удар ниже пояса — напомнил о несчастном случае, который покончил с моей карьерой автогонщика, заметив, что теперь мне и на обычном шоссе не достанет пороху превысить ограничение скорости.