Читаем Остров онлайн бесплатно

Услышьте меня.

Мы здесь. Мы живы.

Нас связывают тысячи разных нитей: слова, голоса, касания, кровь, песни, провода, дороги, беспроводные сообщения. Мы смотрим на одно и то же солнце на небе, слушаем одни и те же песни по радио, бормочем одни и те же слова себе под нос, когда моем посуду после ужина.

В этом заключается принадлежность к обществу. К нации или человечеству. От человека зависит, где провести границу.

Некоторые события связывают нас сильнее, делают еще ближе. Свадьбы, рождение детей и похороны собирают вместе семьи; катастрофы, войны и спортивные игры объединяют нации, заставляют самых разных людей идти в ногу.

Случается и так, что происходящее захватывает все человечество, переплетает судьбы всех людей, гравитация словно получает импульс, и мир сужается. Мгновение — он становится теснее, и каждый живущий помнит, где он был в ту самую минуту, когда пришла весть.

А иногда мир уменьшается до одного-единственного человека. Одного маленького человека в пустынном фьорде.

Из серых сумерек вырывается свет, сверкает над горным хребтом и молоком стекает во фьорд. На прибрежной гальке появился на свет второй ягненок, он тоже темно-рыжий, как и первый.

Чертова тварь, так нестись к морю, чтобы родить, можно подумать, она хотела утопить бедолагу. Я смываю кровь с рук, бедолага тем временем неуклюже ковыляет к матери вместе с братом. Овца еще не оправилась, а резвые ягнята ведут отчаянную борьбу с силой земного притяжения, дрожа на тоненьких ножках, борются за свою жизнь на пути к соску матери.

Собака зевает и кладет морду на передние лапы, она устала от поисков. Я высматриваю воронов и чаек, других непрошеных гостей, боюсь, что они налетят на ягнят, оставшихся на хуторском пастбище. Нам нужно домой.

Рыжуха косится на меня своими недоверчивыми овечьими глазами; в них нет ни благодарности, ни послушания. Она лучшая в стаде, всегда ведет за собой других овец, которые лишь слепо следуют за ней. И то, что она не хочет рожать дома, а несется на берег, словно намереваясь броситься в море прямо во время ягнения, не сулит ничего хорошего.

Я беру ягнят на руки и шагаю домой. Тира показывает дорогу, овца следует за нами с громким блеянием, успевая на ходу скусывать бледные травинки. Весна в этом году ранняя. Вероятно, обернется июньскими морозами. Выбор у нас невелик.

Капли талого снега стекают с пожухлой травы, дорога превращается в ручей; то и дело на скалах и горных склонах раздается громкий шум, — зима выпускает фьорд из своих когтей, глыбы снега и камней сползают в море. И всякий раз сердце стучит, как неисправный поршень: они здесь, нашли меня, черт возьми.

Нет, еще нет.

Иногда беспокойство гонит меня к фьорду и на склоны, откуда я осматриваю свое маленькое королевство, эту бесплодную голодную вотчину, и убеждаю себя, что она хорошо скрыта от посторонних глаз в скалах и кустарнике; покинутый хутор, в котором, кажется, уже не одно десятилетие никто не живет, Голодный дом, имевший когда-то другое, более оптимистичное название. Нынешнее не искушает судьбу, я на него полагаюсь.

На небе ни облачка; нигде не вижу струек дыма, не слышу ни лая собак, ни человеческих голосов, ни шума моторов. Однако я этому не доверяю, скрываюсь в доме, как лиса в норе, как бокоплав под камнем, беглый преступник с двумя похищенными ягнятами. Дневной свет — ненадежный друг, но после бесконечной темной зимы я не могу его проклинать.

Загоняю Рыжуху с ягнятами к другим овцам, затем иду в дом. Встаю на пороге, закрываю глаза и втягиваю носом воздух; в доме пахнет влажностью, овечьим пометом и мокрой псиной. Резкий запах несет удивительное чувство защищенности.

Дверной косяк был когда-то выкрашен в белый цвет, но теперь посерел от старости, стал гладким и мягким на ощупь, как женская рука, и я глажу его, проходя в дом. Это одна из тысячи дурных привычек, которые наполняют мое существование, составляют мне компанию или что-то вроде того.

Восемь ступенек, и я в старой общей комнате, где на конторке под маленьким окном меня ждет дневник. Страницы истрепались и отсырели. Сегодня 15 мая, примерно. Безоблачное небо, штиль, восемь градусов тепла. Рыжуха родила двух темно-рыжих ягнят. Могло быть и хуже.

Я кутаюсь в одеяло, достаю из выдвижного ящика варежки и стараюсь не смотреть на маленькую чугунную печку. Слишком ясная погода, чтобы топить, все равно что запустить сигнальную ракету.

Остается только писать. Вспоминать и записывать. Однажды я назвал себя летописцем современности, и в этом что-то есть. Нет худа без добра. Сейчас я могу описывать давние события, сожалеть о том, что произошло, обуздать прошлое, вспомнить, как распалась связь, как потух свет и опустилась тьма.

Xьяльти Ингольфссон хорошо помнил, где его застала новость об атаке на башни-близнецы в Нью-Йорке. Он сидел в дорогом баре Копенгагена, собираясь вернуть на кухню заказанные королевские креветки, и с нетерпением ждал, когда подойдет кто-нибудь из официантов. Еще пару минут назад они сновали по залу, а теперь словно испарились. Извинившись перед cпутницей — однокурсницей-датчанкой, снисходительно принявшей его приглашение выпить после занятий, — он отправился искать официанта. Поиски привели на кухню, где все работники бара столпились перед телевизором и смотрели, как пассажирский самолет вонзается в небоскреб, будто нож в кусок масла. Не сказав ни слова, Хьяльти удалился через боковые двери и, вернувшись на место, объявил девушке, что официанты смотрят фильм про катастрофу. Она впервые за день рассмеялась, допила белое вино и попросила у него отксерокопировать конспекты.

И только когда по пути домой он увидел тот же сюжет на экранах всех телевизоров в магазине электротоваров, до него дошло, что это не фильм; пока он сидел в темном баре, ковыряя вилкой скрюченные креветки, без малейшей надежды на то, чтобы спутница провела с ним ночь, мир съежился, превратившись в маленький шарик, и уже никогда не будет прежним.

Намного позже, совсем в другой жизни, на маленькой кухне в Рейкьявике Хьяльти размышляет о том, что это событие сподвигло его научиться готовить. Он потягивает сухой херес и смотрит на кусок мяса, плавающий в теплой воде. Возможно, он и не достиг всего, что задумывал, не создал себе имя в международной политике, никогда не передавал репортажи из Ирака или Афганистана, но сегодня вечером он поразит своих гостей идеальной говяжьей вырезкой су-вид.

Мария еще не вернулась домой. Она не разделяет его восторженного отношения к готовке «в вакууме» и называет ее «физическим опытом». Когда бросаешь кусок сырого мяса на шипящую сковородку и тыкаешь его, определяя готовность, — вот где искусство, азарт, серьезная кулинария. А вакуум, как она говорит, презрительно морща нос, лишь выхолащивает хорошего бычка.

Хьяльти точит нож, чтобы нарезать грибы на мелкие кусочки. Совместное проживание на деле оказалось не таким уж приятным.

К приходу друзей вроде все готово, французский картофельный пирог подрумянился в духовке, салат на столе, беарнский соус в миске над горячей водой. Осталось только перед самой подачей бросить вырезку на горячую сковородку. И дождаться Марии. С извинительной улыбкой он помогает гостям раздеться, мол, Мария немного задержалась на репетиции. Затем смешивает джин с дорогим тоником и добавляет тонкие ломтики огурца. Они чокаются в гостиной коричневыми хрустальными стаканами, улыбаясь и глядя друг другу в глаза. В такое темное время года просто жизненно необходимо встречаться с друзьями, вместе веселиться, обсуждать работу, СМИ, политику, рынок, делать групповые фото и, подобрав подходящий фильтр, выкладывать их в «Инстаграм». Ваше здоровье!

Наконец приходит Мария, и в дом врывается вихрь извинений и любезностей, она целуется с гостями, хвалит Хьяльти за аромат еды и даже не забыла купить клубнику к десерту, залпом опрокидывает в себя напиток, в то время как другие цедят, позвякивая льдом в пустых стаканах.

Мария смеется с его друзьями, болтает с их женами, рассказывая о репетиции и демонстрируя мозоли на пальцах, ставит пластинку с какой-то странной музыкой, пока все идут к столу; такая милая, обходительная, очаровательная и всегда немного чужая. Затем оглядывает стол:

— А где будут сидеть дети?

— Дети?

— Мои дети, ты что, забыл?

— Я на них не рассчитывал. Может, закажем им пиццу?

Над столом повисает ледяная тишина, Мария бледнеет, гости уткнулись в свои тарелки.

Она встает, приносит посуду и приборы для двоих и зовет ребят, даже не взглянув на Хьяльти. Тут же приходит Элиас в нарядной рубашке и, робко поздоровавшись, садится вплотную к матери, а Маргрет занимает место рядом с Хьяльти, с вызовом рассматривая стоящие на столе блюда.

Широко улыбаясь, Хьяльти начинает резать мясо; если Мария не возьмет двойную порцию, то всем должно хватить.

— Разрешите представить особых гостей нашего сегодняшнего вечера: юный Элиас и ее мелодраматическое сиятельство Маргрет.

Маргрет тянется за картофельным пирогом, и он в шутку слегка шлепает ее по руке: типа, еще не пожелали приятного аппетита, дорогуша, и вообще, первыми берут гости.

Она в недоумении смотрит на него, а Мария взвивается; мол, спасибо тебе, конечно, но я буду воспитывать своих детей сама, и пошло-поехало. Приятный вечер испорчен; разговоры за столом стали натянутыми, дети поели без аппетита и разбежались по комнатам. Мария глотает красное вино — стакан за стаканом; похоже, только и ждет, когда уйдут гости. Хьяльти галантно их обхаживает, громко смеется над анекдотами; по пути на кухню роняет и разбивает тарелку. На десерт они едят приготовленный Марией карамельный пудинг, и Халльдор возит по тарелке упругими светло-коричневыми кусочками, приговаривая «интересно». После кофе с кальвадосом гости благодарят за прекрасный вечер и, предложив в следующий раз встретиться у себя, уходят.

Они с Марией стоят на кухне одни, посреди обломков испорченного вечера, и орут друг на друга до глубокой ночи. Их ссоры и раньше никогда не были безобидными; в пылу перебранки, когда движет ненависть, так легко ранить друг друга. Но эта перепалка стала самой ожесточенной за все время их короткого и шумного совместного проживания. Элиас тихо открывает двери в комнату сестры, Маргрет протягивает ему руку, позволяет забраться под одеяло, и, обнявшись, они слушают, как их мать разрывает отношения со своим гражданским мужем.

В итоге Мария от него уходит. Она плачет, а ему кажется, что она уже ушла, и сейчас, глядя на ее серое лицо с темными кругами у глаз, на то, как она съежилась и стала прозрачной от бессонницы и печали, он испытывает лишь облегчение. Когда наконец наступил понедельник, их голоса были хриплыми и беззвучными.

— Ну вот. Мне нужно идти на работу.

Она понуро кивает.

— Я соберу вещи, когда ты уйдешь. Возьму только нашу одежду, книги, музыкальные инструменты и то, что принадлежит ребятам, остальное обсудим позже.

«Музыкальные инструменты» Мария опять произносит неправильно. За полтора десятилетия, прожитые в Исландии, она так и не избавилась от акцента. Во время их продолжительных перепалок ее речь теряет беглость, хромает грамматика, это неравная игра, но он не сдерживается и поправляет ее, как ребенка, бесцеремонно и надувшись от важности. Меня зовут не Яльти, понимаешь?

Она переезжает к своей подруге Инге, дети там уже с утра субботы, пока они разбирались, препарируя умершую любовь и разрывая отношения. Ты все погубил. Я такой, как есть.

Он идет в ванную и бреется, из зеркала на него — глаза в глаза — смотрит холостяк. Когда он выходит, Мария все еще сидит, глядя в пол, длинные черные волосы спадают по щекам. На ней свитер, когда-то красиво выделявший ее женственные очертания и маленькую грудь, а теперь висящий мешком.

Она поднимает глаза. Ты эгоцентричный и эгоистичный ребенок.

На него накатила волна усталости, он бы все отдал за то, чтобы прекратить эти разговоры, притвориться, что ничего подобного никогда не было.

Я сделал все, что мог.

«Все, что мог» означает «ничего».

На работу он идет пешком, это все же лучше, чем соскребать снег и лед со стекол и садиться в холодную машину.

Обычное январское утро, суровое и темное; на улице гололед, от холода жжет в легких. Он старается идти как можно быстрее, ботинки скользят, и от пальто мало проку на ледяном ветру. Он никого не встречает, кроме двух воронов, которые дразнят друг друга в свете фонаря, поочередно пикируют с фонарного столба и снова взлетают, не приземляясь, описывают плавную дугу и опять садятся на фонарь, каркая и смеясь.

Так рано на работе почти никого нет, заведующая отделом новостей пристально, изучающе смотрит на него.

— Видок что надо. Нездоров?

Бросив на нее косой взгляд, он приносит себе кофе, садится и включает компьютер. Новой информации практически нет, Сеть в основном перебирает старые новости.

Сотрудники постепенно подтягиваются, сонно здороваются, включают мониторы и настольные лампы. Письменные столы, прогнувшиеся под пыльными рождественскими украшениями и кипами бумаг, один за другим превращаются в теплые световые шары в сумеречном зале.

Утренняя летучка проходит вяло, Ульвхильд делает ставку на международный отдел и конференцию по проблемам беженцев в Берлине, о местных новостях можно лишь строить туманные предположения или продолжать отслеживать слабые ссылки.

— А потом кто-то, возможно, позвонит, — говорит он, уткнувшись в чашку с кофе.

— Кто-то, возможно, и позвонит, — вторит она ему с усмешкой.

— С тобой все в порядке? — спрашивает заведующая после летучки. — Ты ужасно выглядишь.

— Всего лишь бессонная ночь. Ничто так не приводит в надлежащий вид, как несколько чашек кофе.

Он думал было позвонить Лейву и рассказать ему о событиях прошедших выходных, но решил отложить звонок, нет никакого желания выслушивать отеческие беспокойства брата, его нотации: «А ты хоть раз заглядывал к маме после Рождества?» Хьяльти глубоко вздыхает, отгоняя от себя эту мысль.