Читаем Острословы-2 онлайн бесплатно

Дружеский шарж В. МОЧАЛОВА

В 1982 году в «Библиотеке Крокодила» вышла книжка «Острословы» (крокодильские мемуары). Книга имела успех. Успех, как известно, кружит голову. Вот автор и решил продолжить это начинание, предложив редакции «Острословы-2». А редакция, в свою очередь, предлагает их читателям.

Шестидесятилетие Ивана Максимовича Семенова было решено проводить в Доме журналиста. И это не случайно. Народный художник СССР, выдающийся советский юморист, всю свою творческую энергию отдавал работе в периодической печати. Пожалуй, не было ни одного издания (будь то журнал или газета!), где бы не предоставляли место (с большим удовольствием!) этому волшебнику кисти и пера. Максимыч, как его обычно звали друзья, редко кому отказывал, и не потому, что был неразборчив в выборе издания, а потому, что любил свою работу, любил, как он говорил, «повозиться с листом», а на листе всегда оживали сотни людей и предметов к восторгу и удивлению читателей, любящих рассматривать его массовки.

Так вот, на юбилей мастера собралось много поклонников (и поклонниц!), как официальных, так и друзей, соратников по веселому цеху.

После многочисленных приветствий и поздравлений началась необычная (об этом ниже!) церемония награждения художника.

Почему необычная? Да потому, что от Союза журналистов ему преподнесли часы, от журнала «Веселые картинки» (создателем которого и главным редактором был И. М. Семенов!) — часы, редколлегия журнала «Крокодил» тоже не блеснула оригинальностью и преподнесла… часы.

В зале поднялся невообразимый шум. Ждали, кто (и что?) следующий?

И тут, воспользовавшись суматохой, в ожидании очередною «часового» Евгении Александрович Шукаев, в то время главный художник журнала «Крокодил», не растерялся и пошел по рядам с откуда-то появившимся подносом. И стал собирать у всех… часы.

В ход пошли и мужские, и женские, ручные и карманные, отечественных и иностранных марок.

Никто ему в этом не отказывал, все включились в игру и ожидали, что из этой веселой затеи получится.

А получилось то, что, собрав полный поднос часов, Женя направился в президиум и, попросив слова, преподнес растерявшемуся (поначалу!) юбиляру все собранные часы.

Что делалось в это время в зале, трудно описать, тем более по прошествии стольких лет.

Максимыч, как истинный юморист, «подыграл», принял все, как должное, и даже произнес ответное слово, которое сами понимаете, мало кто мог услышать.

И долго еще кипели страсти, и долго еще ждали своих часов «потерпевшие».

Чем все это кончилось? Часы, вероятно, обрели своих хозяев, юбиляр был доволен тем, что досталось. А вечер этот надолго остался в памяти присутствующих, как говорится, — счастливые часов не наблюдают.

Был печальный день проводов на пенсию. Этот день почему-то, несмотря на свою торжественность, всегда немного грустен.

Но дело не в этом.

Провожали сотрудника, с именем которого было связано много лет совместной работы в журнале, и не просто в журнале. А на самых близких подступах к редактору — с его секретарем. Было сказано много добрых слов, искренних и справедливых.

И, надо сказать. Тамара Михайловна это заслужила (правда, теперь она занимала другую должность, но все вспоминали о ней как о секретаре!).

И когда все тосты были исчерпаны, слово попросил, обычно немногословный, главный редактор Евгений Пантелеевич Дубровин.

(Тут надо оговориться: Тамара Михайловна была еще и секретарем предшественника Е. П. Дубровина — Семенова М. Г.)

Так вот, слово взял Евгений Пантелеевич:

— Я присоединяюсь к всему сказанному в адрес Тамары Михайловны и хочу подчеркнуть ее преданность журналу и редактору. Ибо до сих пор при встрече со мной она упорно называет меня Мануилом Григорьевичем, или просто Семеновым.

В «Библиотеке Крокодила» за 1963 год выходила книжка Владимира Андреевича Новоскольцева, бывшего в ту пору редактором газеты «Советский спорт». В нее вошли фельетоны, печатавшиеся в газете, в других изданиях, в том числе и «Крокодиле».

Иллюстрировать сборник поручили художнику Юрию Николаевичу Узбякову, много и успешно работавшему в жанре спортивной карикатуры. Он в свое время сделал множество рисунков в «Советском спорте», опубликовал там сотни шаржей на выдающихся советских спортсменов.

Юра хорошо знал спорт, был страстным болельщиком, часто посещал стадионы и спортивные соревнования. Так что выбор был не случайным. Будучи человеком от природы скромным, державшимся в тени, он. принося свои рисунки, оставлял их у дежурного в проходной или подбрасывал просто под дверь отдела иллюстраций и вообще был мало знаком с сотрудниками редакции, не говоря уже о редакторе.

Сдав как-то иллюстрации к сборнику и запустив их в производство, технический редактор «библиотечки» Евгений Тихонович Мигунов, сам отличный художник, выдумщик и фантазер, попросил Узбякова сделать шарж (дружеский, конечно) на автора книжки, как это было принято.

Я случайно обратил внимание на сделанный шарж в тот момент, когда Мигунов сдавал его в производство, и был поражен полным отсутствием какого-либо сходства (и это у Юры — отличнего шаржиста!) с Вл. Новоскольцевым. которого хорошо знал.

Как мог художник так опростоволоситься? Выяснилось (это уже позже), что Юрий Николаевич зашел в кабинет Новоскольцева в тот момент, когда тот принимал какого-то посетителя. Не разобравшись, кто есть кто, нарисовал… совершенно постороннего человека! И все это чуть было не увидело свет…

Выручил художник «Советского спорта», мой друг. Игорь Массина. у которого оказался готовый шарж на своего шефа.

А Узбяков? Он сделал после этого еще много иллюстраций к кроко-дильским сборникам, но к шаржам приступал всегда с особым волнением. может, поэтому и делал их всегда дрожащей рукой.

В стране широко отмечалось сорокалетие Советской Украины, решено было выпустить специальный номер журнала «Крокодил», при участии украинских сатириков из журнала «Перець».

Для подготовки этого номера в Киев выехала бригада «Крокодила»: Ю. Ганф, Е. Весенин, Ю. Благов и автор этих строк.

Киев встретил нас по-праздничному, а друзья-«однонерчане» — по-рабочему совещания, заседания, обсуждения…

Я знал Киев довоенным, слышал, как жестоко он был разрушен, и, конечно, был приятно обрадован теми переменами, которые с ним произошли.

И вот после посещения Киево-Печерской лавры, катания по Днепру, выступлений на предприятиях и посещения театра киевские коллеги пригласили нас на художественную выставку, где большое место занимали сатирические работы перчан: карикатуры, шаржи, плакаты.

В таком порядке мы и продвигались, пока не остановились в конце экспозиции, то есть у плакатов (типа московских «Агитплакатов»). И тут сопровождавший нас старейший украинский карикатурист Александр Григорьевич Козюренко обратил наше внимание на серию рисунков Казимира Агнита и как бы хвастаясь, сказал:

— А это наши АГНИТ-ПЛАКАТЫ!

Это началось с легкой руки писателя Леонида Сергеевича Соболева в бытность его членом редколлегии «Крокодила».

Когда редколлегия обсуждала новые рисунки, замечания Леонида Сергеевича обычно сводились к одному:

— Все бы ничего, но лицо надо исправить!

— Почему?

— Похоже на Веру Инбер…

Или:

— Я не возражаю, но очки надо убрать, а то бюрократ (или хапуга, грубиян и т. п.) похож на Бабеля…

Или:

— Лицо надо исправить, этот тип напоминает мне Алексея Толстого…

После этого все начали угадывать кого-нибудь в персонажах показываемых рисунков.

Семен Нариньяни всегда находил сходство с любимыми футболистами (этот — двойник Якушина, этот — Боброва, а вот «вылитый» Хомич).

Виктору Коновалову чудились черты известных художников («типичный» Герасимов или «как две капли воды» Дейнека). А Давид Заславский обнаруживал в каждом персонаже что-то от представителей мирового империализма: то уши Даллеса, то нос Аденауэра.

Попытки Кукрыниксов остановить эту игру воображения не всегда приводили к успеху.

Так продолжалось довольно долгое время, пока в игру не включился Иван Афанасьевич Рябов. Обычно молчаливый и застенчивый, он вдруг однажды прямо-таки ультимативным тоном заявил:

— Лицо, мне кажется, надо перерисовать. Обязательно! Оно мне напоминает…

— Кого? Кого напоминает? — нервно вскинулся художник.

— Леонида Соболева!

…На очередном заседании редколлегии Леонид Сергеевич Соболев, как обычно, начал было свое «А лицо-то надо исправить…», но, взглянув на Ивана Рябова, улыбнулся и умолк.

Художники вздохнули с облегчением.

«Школа Бродаты…» Так обычно говорили о художниках, работавших (и работающих!) в «его манере». Таких художников было много, художников, которые, в прямом смысле этого слова, не учились у Бродаты, но его великолепное мастерство оставило след на их работах, на манере рисования, на подходе к решению темы или иллюстрации.

Это А. Ливанов, А. Васин, это художники-карикатуристы, на которых влияние Льва Григорьевича Бродаты в ранней стадии их творчества особо сильно повлияло, Леонид Сойфертис и Виталий Горяев.

Виталий Николаевич Горяев рисовал в разной манере (впрочем, как и Бродаты!): это и тонкий перьевой рисунок, и черно-белый, исполненный кистью, и цветной — в две, четыре и более красок.

Горяев, кроме рисунков для журнала, много занимался иллюстрациями (впрочем, как и Бродаты!).

Он мог сделать срочный рисунок в номер газеты, менее срочный — в журнал и уже совсем не спеша (впрочем, как и Бродаты!) — для книги.

Лев Григорьевич как-то сказал: «Я знаю, у меня имелись и имеются подражатели… Между тем я сам стою сейчас перед такой задачей, что вынужден буду и стараюсь от многого отказаться, даже от самого метода подхода к трактовке карикатуры. Поэтому очень опасно будет, если мои последователи не сделают того же самого».

Виталий Горяев сделал, видимо, из этих слов правильные выводы. Он во многом изменил свою манеру (не изменив при этом Бродаты!). Особенно в книжной иллюстрации. А последнее время появились последователи и у него и довольно неплохие.

…Где-то в конце шестидесятых годов многие мастера искусств (в том числе и художники!) стали увлекаться «бородоношением». Бородачи наводнили редакции. Не избежал этого и Виталий Николаевич. Он отрастил очень красивую, седую короткую бороду «а-ля Хемингуэй», которая была ему очень к лицу.

В это время Горяев редко бывал в редакции «Крокодила», много сил и времени отдавая иллюстрации. И когда после небольшого перерыва Виталий Николаевич появился в новом своем облике, присутствующие были озадачены, приятно удивлены и, естественно, по-своему, по-крокодильски, отреагировали.

Так, Аминадав Моисеевич Каневский сказал:

— Ну, Витя, я смотрю, ты теперь усат и бродат!

Одно время попасть в театр «Современник» было ох как не просто. Театр набирал силу: что ни постановка, то явление. И каждому москвичу. да и не только москвичу, но и, как теперь говорят, «гостям столицы» хотелось попасть на это «явление».

Надо было своими глазами убедиться, что это не «одни разговоры», а действительно что-то новое, современное. Ломали головы и мы, крокодильцы, как все-таки попасть в театр, и не просто попасть, а на любой спектакль, о выборе уже и речи не было.

И тут выяснилось, что наши художники-крокодильцы Анатолий Елисеев и Михаил Скобелев имеют к театру непосредственное отношение: они поставили там, как художники-оформители, несколько спектаклей.

…В театр прошли задолго до начала спектакля, и. чтобы как-то скоротать время, направились в буфет. Там мы встретились и познакомились с актером Евгением Евстигнеевым, который в спектакле играл главную роль и коротал время за чашкой кофе. За разговором не заметили, как пролетело время и наступила пора готовиться актеру к выходу на сцену. Кто-то сказал:

— Женя, вам пора одеваться!

— Раздеваться, — поправил Евстигнеев.

…Он играл роль Голого короля.

Поэт-сатирик Михаил Яковлевич Пустынин был большой мастер и любитель эпиграмм. В его знаменитом огромном портфеле всегда можно было отыскать десяток различных эпиграмм, как он говорил, сделанных «впрок». Писал он их везде и всегда: добрые, злые, острые и не очень, но всегда веселые. Было время, когда на очередную летучку по очередным номерам журнала «Крокодил» он приходил с пухлой тетрадкой, которую, вытаскивая из своего бездонного портфеля, где (в тетрадке!) все критические замечания автора были изложены… в стихах. И, надо сказать, неплохих. Жаль, конечно, что тетрадка эта не сохранилась. Жаль, что не сохранилось множество его эпиграмм, так сказать, «для внутреннего употребления».

Это был удивительный и очень отзывчивый человек; стоило ему только намекнуть, что у кого-то юбилей или какая-либо другая торжественная дата, как тут же из-под пера появлялись две — четыре, а то и все восемь строк. Михаил Яковлевич подписывал свои (увы, малочисленные!) книжки стихами. Он любил этот жанр и всегда был готов пустить его в ход. Так, автору этих строк он написал на своей книге «Сучки и задоринки» (1955 г.)

Он любил делать приятное.

Однажды по заданию журнала «Крокодил» Михаил Яковлевич подготовил стихи (к рисункам) для газеты «Батумский рабочий». Они были напечатаны. Ожидаемый гонорар за работу заметно задерживался, пока 10 наконец не выяснилось, что в издательстве не было известно отчество поэта.

Узнав об этом, Пустынин телеграфировал:

Все, конечно, уладилось, обе стороны остались довольны.

Пустынин подписывал многие плакаты разных художников, и художники делали много плакатов к его стихам-эпиграммам. Но, как и в каждой работе, были и тут неувязки. И на это поэт реагировал по-своему. Так, просидев на одном совещании и не услышав своих стихов к рисунку художника Марка Александровича Абрамова на политическую тему, Михаил Яковлевич послал руководству тут же сочиненный «запрос»: