Читаем Остановка в городе онлайн бесплатно

— Нет, — сказал Иоханнес, — я не встретил твоих родителей.

Ребенок молча разглядывал свои торчащие из сандалий пальцы, похожие на крошечные запылившиеся картофелины. Иоханнеса охватила жалость: ему хотелось помочь ребенку, ведь за короткое время они стали хорошими друзьями, но как это сделать, он не знал.

— Ты ведь путешественник, — требовательно произнес ребенок и с надеждой посмотрел на Иоханнеса. В самом деле, Иоханнес побывал во многих местах и повидал немало людей, он рассказывал об этом ребенку, однако теперь он вынужден был смотреть в сторону, притворяясь, что внимательно следит за проносящимися мимо машинами. В конце концов, покраснев, он сказал, что мог и не узнать его родителей.

Ребенок с несчастным видом теребил обтрепанный рукав рубашки, затем вдруг потянул курточку вниз, так что она стала ему до самых колен.

— Теперь у меня новое пальто, — засмеялся он. — Если хочешь, я могу и из твоего пиджака сделать пальто, — похвастался ребенок.

«В эту минуту мне очень захотелось что-нибудь подарить ребенку, — записал в своем дневнике Иоханнес, — но в кармане у меня ничего подходящего не оказалось. Правда, когда-то я купил деревянную собачку и всегда носил ее с собой как талисман. Но в собачке не было ни искорки жизни, к тому же она была уродлива, и я подумал, что ребенок может обидеться. Не помню, чтобы когда-либо раньше я чувствовал себя столь беспомощным».

Так Иоханнес ничего и не смог подарить ребенку.

— Мы живем на даче, на берегу реки, — сказал ребенок. — Я обещал, что не уйду далеко от дома, а если уйду, то сразу вернусь.

Ребенок побежал через площадь. Иоханнес смотрел, как он исчезает среди домов. Затем из-за угла выехал трамвай, у дверей толпились люди, входили и выходили, электрические часы показывали четверть пятого, стрелки рвались вперед, улицы растекались в разные стороны. В витринах магазинов улыбались застывшие женские фигуры, зеленый свет сменился желтым, желтый красным, все машины остановились. На застывших женщинах были пестрые платья. Иоханнес перешел дорогу, шагнул в открытую настежь дверь и увидел два ряда столиков, за столиками сидели дети и ели мороженое. У окна оказалось свободное место, Иоханнес подумал, что оттуда ему будет хорошо видна улица, и сел.

Позднее, вспоминая этот миг, Иоханнес записал в дневнике: «Я был очень рад, что пришел сюда. Вокруг меня сидело много счастливых детей, и все они были такие славные. Загорелые, хорошо одетые, у девочек в косичках разноцветные ленты, мальчики аккуратно причесаны. И с каким аппетитом они уплетали мороженое! А как, наверно, радостно было женщине, то и дело заменявшей пустые вазочки полными, в которых горделиво возвышались коричневые, желтые и белые, дымящиеся от холода, шары. Я думаю, что никто в этом мире не получил в тот день столько благодарных детских улыбок, как эта разносчица мороженого».

Когда женщина подошла наконец к столику Иоханнеса, он заметил, что у нее волосатые руки и на одном пальце сверкает кольцо с парусником, а из-под рукава выглядывает татуировка. Вдруг там изображено что-то непотребное, испуганно подумал Иоханнес, но в этот момент женщина грубым мужским голосом произнесла:

— Чего уставились, никогда официанток не видели?

Дети захихикали.

— Вы за этим столиком четвертый, — сказала женщина, — интересно, что я должна думать по этому поводу?

Дети захихикали еще громче, словно мышки запищали вокруг Иоханнеса, и сквозь этот писк прорвалось злобное шипение кошки:

— Послушайте, а вы, случаем, не пьяный?

Иоханнес покраснел — уши запылали, ему показалось, что они вот-вот отлетят от головы; он огляделся: на него были направлены взгляды смеющихся детей, от смеха из глаз их на столики падали крупные слезы, официантка время от времени вытирала столы тряпкой, потом она достала из кармана газету, разорвала пополам и, приподняв одну, а затем другую ногу Иоханнеса, подстелила под них газету.

— Теперь вы, по крайней мере, пол не запачкаете, — сказала она хриплым голосом. Смех стал оглушительным. Дети, сидевшие поодаль, забрались на стулья, чтобы получше разглядеть Иоханнеса.

— Вы, конечно, извините, народу у нас сегодня столько, что некуда иголку воткнуть, но долго ли мне ждать, пока вы решите, что вам принести, — произнесла официантка. Иоханнес быстро что-то заказал, но собственных слов не услышал, потому что они потонули в раскатах бешеного хохота. Официантка же, видимо, расслышала, потому что зашагала к стойке, перелезла через нее и затерялась среди тортов и винных бутылок.

— Вы не волнуйтесь, она вам обязательно принесет, — подбодрил его мужчина, сидевший за соседним столиком и наблюдавший за этой сценой. Иоханнес, стараясь не думать об инциденте, глянул в окно и увидел дорогу, вымощенную булыжником, вдоль нее в человеческий рост поднималась живая изгородь, за ней пролегало железнодорожное полотно, по которому шла электричка, дребезжали стекла в соседних домах.

По этому поводу Иоханнес записал в дневнике:

«Когда женщина сказала, что я четвертый, меня охватили всевозможные подозрения. Я постарался их конкретизировать, но, не располагая никакой информацией относительно того, что же произошло с тремя предыдущими, я, с помощью каких-то смутных ассоциаций, пришел к страшному выводу — тех троих, должно быть, уже и не существует. Я не думаю, что у меня такая уж испорченная фантазия, но перед моими глазами возникла картина: в зал входят люди, одетые в форму правосудия, окружают мой столик, и один из них начинает зачитывать какой-то необдуманно, видимо в спешке, в обеденный перерыв, составленный приговор, и мне не остается ничего другого, как бежать через закрытое окно, либо, подчинившись им, встать и позволить провести себя под конвоем через весь город, как последнего преступника, и никому не придет в голову, что я — ни в чем не повинный посетитель кафе, и когда все будет кончено, никто не придет на мою могилу всплакнуть, ибо люди не знают меня, поскольку им не хватило времени меня узнать».

Иоханнес попытался отворить окно, но внезапно вздрогнул и закрыл глаза руками: по дороге, пошатываясь, шел мужчина, за ним с плачем бежала женщина, мужчина оттолкнул женщину в сторону и перелез через изгородь на железнодорожное полотно. В тот же момент задрожали окна и мимо промчался поезд. Иоханнес, прижав руки к глазам, слушал глухой стук колес, постепенно растворявшийся в шуме кафе. Потом открыл глаза и увидел, что мужчина и женщина бредут в обнимку по другую сторону железной дороги, оба целые, невредимые и… пьяные. Иоханнес облегченно вздохнул — официантка, вежливо улыбнувшись, поставила перед ним чашку кофе и тарелку с пирожками, и мужчина за соседним столиком, наблюдавший за происходящим, сказал:

— Не волнуйтесь, вы за этим столиком четвертый, до вас здесь трое сидели, следовательно, вы уже четвертый.

И когда Иоханнес благодарно кивнул в ответ, мужчина подсел к нему.

— У нашей Карин сегодня день рождения, — сказал мужчина и поднял бокал. — Выпьем за здоровье бедняжки. — И тут Иоханнес увидел, что они сидят вдвоем в пустом кафе, затем он взглянул на стол и обнаружил, что бокалы пусты. Он не понимал, что произошло, и подумал, уж не заснул ли он между делом, и, чтобы внести ясность, спросил мужчину, почему он пьет за здоровье какой-то Карин, которой нет.

Мужчина посмотрел на поднятый на уровень глаз пустой бокал, в узорах которого играли лучи вечернего солнца и, с некоторой долей чванливой самоуверенности, произнес:

— Не волнуйтесь, всему свое время.

Иоханнес съел пирожки, выпил кофе и уже решил было встать, как вдруг распахнулась дверь и в кафе ввалилась ватага людей. Они с поразительной быстротой подтащили к их столу остальные столики, составили вместе и уселись по обе стороны длинного стола. «Вот это и есть Карин», — многозначительно сказал мужчина; Иоханнес, который еще не оправился от испуга, взглянул в указанном направлении: на стуле, украшенном бумажными цветами, задумчиво и невозмутимо попыхивая сигаретой, восседала какая-то усохшая женщина с крашеными волосами. Подле нее сидели люди с подобострастными и скучающими лицами и через полуметровые соломинки цедили какую-то жидкость. Воцарилась странная тишина, и слышно было, как вокруг люстры, напоминающей по форме чашу, кружатся бабочки. Пелена сигаретного дыма, подобно тонкой кружевной завесе, гасила скупые солнечные лучи, пробивавшиеся меж окрестных домов к окну. Кто-то уронил стеклянный бокал, но ни один из сидевших этого не услышал. В дверь вошли двое старичков: женщина в зеленом пальто и лысый мужчина, державший в руке рваную авоську. Они с трудом проковыляли к столику, встали по обеим сторонам и, согнувшись над ним, начали покачиваться.

— А теперь споем! — пронзительным голосом неожиданно воскликнула Карин.

— Мы будем петь вместе с вами, — добавила она уже тише и крайне спокойно.

Старичок и старушка, которые покачивались, согнувшись над столом, выпрямились, подобно новобранцам.

«Я веселый пивовар» … — заорали все хором.

Иоханнес почувствовал, как его схватили под руки, все стали раскачиваться из стороны в сторону, взобрались на стулья, затем полезли под стол; зазвенели бокалы, мимо промчалось несколько электричек. Когда Иоханнес наконец вылез из-под стола, внезапно воцарилась тишина: к столу подошла официантка. Но тишина длилась лишь мгновение.

— Что будете заказывать? — спросила официантка.

Снова поднялся невообразимый шум, все повскакивали со своих мест и столпились вокруг официантки. Иоханнес решил воспользоваться случаем и побежал к двери, но кто-то уже тянул его обратно, он с ужасом посмотрел на сидевшего рядом с ним мужчину.

— Куда же вы, мы ведь не закончили нашу увлекательную беседу, — печально сказал тот.

Иоханнес вырвался и побежал.

Ребенок ждал его, хмуро теребя свой обтрепанный рукав. Увидев Иоханнеса, он помахал ему рукой.

— Я наврал тебе, что мы живем на даче у реки, — быстро проговорил ребенок.

— Я это знал, — смущенно пробормотал Иоханнес и взял ребенка за руку.

— Ты видел моих родителей? — спросил ребенок.

Они пошли по широкому шоссе, по обеим сторонам его росли деревья, и на деревьях пели глиняные птицы. Чем дальше они шли, тем все меньше становились дома, под конец это были лишь сколоченные из досок конуры, а вокруг росла капуста.

— Нет, дитя мое, я не видел твоих родителей, — солгал Иоханнес.

Когда они добрались до черты города, ребенок остановился и прижался спиной к межевому столбу.

— Мы с тобой теперь друзья, не так ли, и, если хочешь, я подарю тебе собаку, она некрасивая и к тому же деревянная, — сказал Иоханнес, но мальчик пристально разглядывал серую от пыли траву.

— Завтра утром ты вместе с родителями поедешь в деревню, там мы и встретимся, — сказал Иоханнес.

Мальчик покачал головой.

На следующий день Иоханнес записал в дневнике:

«Это был прекрасный вечер. Золотое солнце садилось за деревья. Глиняные птицы сорвались с кленов и скрылись в лесу, там они обнаружили Карин, она нечаянно заблудилась в свой день рождения и, свернувшись клубком, спала под елью. Я решил еще на месяц остаться у моего друга лесника, может, смогу ему чем-то помочь».

Под вечер мы с братом отправились погулять. Мы бродили по улицам и говорили о серьезных вещах. На брате была потертая кожаная куртка, из ее внутреннего кармана выпирал пистолет, и я знал, что в другом кармане у него коробочка, полная поблескивающих медью патронов. Меня уже много дней мучило желание поговорить с ним, — чего пристал, как банный лист, отмахивался брат. Он постоянно был занят и никак не мог выкроить для меня времени. А сегодня он сам подошел ко мне и спросил, не хочу ли я пойти с ним пострелять птиц. С его стороны было довольно подло предлагать такое, но мне очень хотелось поговорить с ним, и я надеялся, что, увлекшись беседой, брат забудет и про пистолет и про птиц. И вот теперь, шагая рядом с ним, я был счастлив, я надеялся, что брат поможет мне найти ответ на многие не дававшие мне покоя вопросы. Так мы бродили по улицам, изредка останавливаясь, чтобы в пылу спора прийти к какой-то истине, а иногда и для того, чтобы полюбоваться стебельком, пробившимся сквозь асфальт, или поглядеть на свернувшиеся в трубочку листья деревьев, где странные насекомые соткали себе домики из шелковых нитей.