Читаем Остановка онлайн бесплатно

Баба Нюра почти всю послевоенную жизнь прожила в селе Прокофьево. Село это было когда-то большим и многолюдным. Был колхоз, а в нем клуб и магазин, до районного центра ходил автобус, отвозивший людей на работу, детишек по детским садам, школам. Прошло время строительства коммунизма и грянули жуткие девяностые. Тогда баба Нюра радовалась, что дочь Ирина и сын Алексей выросли, получили высшее образование и теперь могут устроиться в жизни. Пока дети ютились в съемной однокомнатной квартире в городе, перебиваясь случайными подработками и стараясь найти хоть какую-то подходящую работу, баба Нюра трудилась, не покладая рук, торгуя на рынке выращенным на своем небольшом огороде. Себе оставляла только немного овощей на зиму. На новую одежду тоже не хватало денег, поэтому она наловчилась шить себе самые простые ситцевые платья на лето и фланелевые на зиму. Пальто зимнее она носила лет двадцать, меняя на нем время от времени только очередной потертый меховой воротник.

Жизнь вокруг менялась, и деревня менялась: колхоз разорился, и молодые семьи стали потихоньку перебираться в город, оставляя еще крепкие дома на милость природе. Клуб и магазин закрыли, забив окна досками, а некогда хорошая асфальтированная дорога длиной около километра, ведущая к шоссе, стала растрескиваться. Так в Прокофьево и остались только старики и еще две полных семьи, умудряющиеся выжить на подсобном хозяйстве. Все оставшиеся жители встречались обычно у магазина-фургончика, который приезжал раз в неделю. Поговорят немного и расходятся. Стоять долго – уж сил нет. Деревня умирала, а баба Нюра старела.

Потом наступили другие времена: в деревню повадились зажиточные люди, они выкупали землю за бесценок. И вот на месте развалюх стали появляться огромные особняки. Зрелище это было странное: стоит «дворец», а рядом – развалюха или покосившийся домик каких-нибудь стариков. Рядом с домом бабы Нюры, на месте сгнившей избы и болота, тоже вырос такой особняк. Сначала она обрадовалась такому соседству, потому что, наконец, было осушено болото – постоянный источник мух и комаров. Однако «добрый» сосед не только осушил болото, но и поднял уровень своего участка, и теперь лягушки уже квакали у бабы Нюры. Лихо поругавшись с хозяином «замка» Женькой, она хотела было подать на него в суд, но, поразмыслив, оставила все как есть. «Даже если я засужу его, истратив немало скопленных сбережений», – рассуждала баба Нюра, рассматривая отвесную стену особняка, нависающую над ее огородом,– «он не уберет свой дом и все останется как прежде». А сосед чуть ли не при каждой встрече, льстиво улыбаясь, предлагал бабе Нюре купить ее участок и дом. Разговор всегда начинался одинаково. Только баба Нюра собиралась выйти на улицу, как Женька, увидев ее в окно своего дома, выскакивал на улицу в спортивных штанах и майке.

– Здоров, баба Нюр, – залихватским громким голосом кричал он от своих ворот. – Как живешь?

Баба Нюра на приветствия его не откликалась, гордо поворачивалась к Женьке спиной, и вперевалочку, опираясь на простую, обтесанную ножом палку, шла по узенькой тропинке между акацией и своим покосившимся забором.

В это время Женька обычно шел в наступление, подскочив к ней с правого фланга.

– Баба Нюр, ведь старая ты, с огородом, как погляжу, не справляешься! Да и дом у тебя приходит в упадок. Продай ты мне его, а сама в город езжай, к детям.

На что баба Нюра, не останавливаясь, отвечала:

– Что ты привязался ко мне, ирод, разберусь я сама, как мне жить и с кем. А землю и дом я тебе не продам, так и знай! Понаехали тут – целыми днями дома сидят, на работу не ходят, чем зарабатывают? Грабежом?

– Баба Нюр, не грабежом, бизнес у меня, биз-нес! Сколько вам объяснять! Бестолку с вами говорить,– после этого Женька махал в сторону бабы Нюры рукой и отправлялся развалистой походкой в свои владения.

– На заднице ты горазд сидеть, – ворчала баба Нюра ему вслед, – и если наступят суровые времена, даже землю вспахать не сможешь, будешь семью газоном кормить. Запомни, земля кормит! Земля! И хоть сил у меня сейчас нет, если настанут тяжелые времена, я своим огородом себя прокормлю.

Так продолжалось несколько лет, пока обе стороны окончательно не потеряли желание общаться друг с другом.

Летом у бабы Нюры было интересное занятие: она поднималась с рассветом и, проходя полтора километра вдоль луга и небольшой рощицы, приходила на автобусную остановку на пересечении разбитой поселковой дороги и шоссе. Остановка была железобетонной, наглухо закрытой с трех сторон и кое-где на ней еще сохранилась мозаика. Сидя в тени остановки, на старой деревянной лавке, тянувшейся вдоль дальней стены, она наблюдала за проезжающими машинами. Машин по этой дороге ездило не так много и перед поворотом шоссе, около остановки, они сбавляли скорость, так что баба Нюра, сидя в своем укрытии, могла даже рассмотреть пассажиров. По одежде и лицу она пыталась догадаться, чем занимается человек, о чем думает.

Вот едет человек на «Жигулях», одет в робу, в руки въелась грязь, а на заднем сидении торчат какие-то палки.

– Скорее всего, этот человек занимается ремонтом, – рассуждает баба Нюра, опираясь на свою палочку, – занятие хорошее. Если себе делает – в доме порядок и уют будет, если кому-то – заработает на хлеб.

Следом за ним, минут через десять, появляется большая белая машина. За рулем сидит средних лет мужчина, а рядом – молодая женщина. Женщина хорошо одета и ярко накрашена. По тому, как она активно жестикулирует и эмоционально говорит, а мужчина при этом молчит, баба Нюра заключает, что это ссорящиеся супруги.

Каждый новый персонаж вызывал в ней живой интерес, будто бы она на работе, как раньше, и видит, как перед ней проходят судьбы других людей. Только сейчас это всего лишь крошечный кусочек чей-то жизни, мгновение.

Зачем она сюда ходила? Даже она сама не могла дать себе ответ на этот вопрос. Может, из-за прохлады, которую давали железобетонные объятия остановки, или потому, что ей наскучил вид соседской стены из желтого кирпича. А может, потому, что эта остановка – единственное неизменное, что осталось от деревни. В любом случае, пока на улице стояло тепло, баба Нюра одевала одно из своих простых ситцевых платьев и любимую теплую кофту. Брала небольшую котомку со снедью, палку и отправлялась в сторону шоссе. Дорога от деревни шла под горку, поэтому бабе Нюре, несмотря на ее полнокровность, путь давался легко. Она шла медленно, переваливаясь с ноги на ногу и внимательно смотря перед собой. Когда уставала, то останавливалась и, опершись обеими руками на палку, смотрела на туман, низко стелившийся по полю, на некогда белый, а теперь посеревший от грязи и времени коровник. Взгляд ее был задумчивый, тяжелый, а мысли где-то очень далеко. Несколько раз вздохнув, она продолжала свой путь.

В один июльский день, обещающий быть нестерпимо жарким, баба Нюра, как обычно, отправилась на свою утреннюю прогулку. Вывернув с перекрестка на шоссе, она ускорила шаг в надежде, наконец, передохнуть на лавочке. И тут ее острый взгляд приметил в глубине остановки нежданного гостя. Там, сжавшись в комочек и положив голову на зеленый рюкзак, спала тощая старуха. Баба Нюра остановилась на расстоянии и стала рассматривать женщину, решая, что же делать – повернуть назад или притвориться, что она ждет автобуса. Судя по виду странницы, она провела здесь всю ночь. Что заставило ее изменить теплому домашнему уюту и отправиться в путешествие? Как она здесь оказалась и куда держит путь? Такие вопросы крутились в голове бабы Нюры. И, подзадориваемая все возрастающим любопытством, она решительно пошла к своему излюбленному наблюдательному пункту. Шумно прошаркав по выщербленному бетонному полу, села на лавку и краем глаза стала наблюдать, как щуплая старушка, почувствовав чье-то присутствие, подняла голову и посмотрела в ее сторону тусклыми серыми глазами. Потом медленно села, поёжившись от утренней прохлады и, первым делом, стала поправлять пучок на голове. Покончив с этим, покрыла голову темно-зеленым платком, завязав его сзади, и, снова взглянув на бабу Нюру, спросила:

– Скоро автобус-то будет? Мне до райцентра надо.

Баба Нюра, немного помедлив, прикинула время до следующего автобуса, курсировавшего между двумя райцентрами, ответила:

– Часа через два, не раньше. Его ловить надо, а то прочешет мимо.

– Ясно, спасибо, – коротко ответила женщина.

– Да не за что. А вы к кому приезжали? Уж не к Клавдии ли? Ее давно никто не навещает, – предположила баба Нюра, заранее зная, что незнакомка в их деревне не была.

– Не, не, – затрясла в ответ головой старуха, – я дочку навещать ездила, да вот случайно вышла не там, где мне надо.

– А дочка, что ж, сама не могла приехать к вам?

– Нет…не могла, – тихо проговорила старуха, – умерла она.

– Ох ты, Господи, – запричитала баба Нюра, крестясь за покинувшую этот мир душу, – уж прости, что спросила, тут не угадаешь.

– Да ничего, давно это было, – помедлив, она продолжила, глядя остановившимся бесцветным взглядом на березы на противоположной стороне дороги: – Галеньке тогда полтора годика исполнилось. Уж не знаю, чем она тогда заболела, только, когда я домой с работы вернулась, нянька – девочка лет двенадцати – сказала, что Галенька уже полдня в бреду мечется. Рвало ее и к ночи она бредить начала. Посмотрит в потолок, пальчиком покажет и говорит: «Дядя, дядя!» Я говорю: «Галиночка, нет там дяди. Это мама, я с тобой, милая, скоро доктор приедет, потерпи немного!» Упустили время, врач только к утру из соседней деревни должен был вернуться, а Галенька еще до полуночи у меня на руках умерла.

– Тяжело жить с такой потерей,– вздохнув, произнесла баба Нюра, – а где похоронили?

– В Нутренке, я оттуда родом.

– Это в Княгининском районе?

– Да, да, там, только деревни уж не осталось. Церковь каменная уцелела, больше ничего нет. Чистое поле…

– Большая деревня была?

– Ох, да, – оживилась старуха, – и колхоз был, и фельдшерский пункт, и школа, все было! Хорошая деревня была! А у вас тут как?

Баба Нюра с раздражением махнула рукой:

– У нас, как везде сейчас. Стоит с десятка два домов, зажиточных по современным меркам, а остальное все – развалюхи. Да и люди изменились. Раньше в деревне было хорошо – по вечерам люди выходили на улицу, старики и кто постарше на лавочках сидели, пели песни, новости обсуждали, все были на виду и все про всех знали. Ребятишки по улице гоняли прямо босиком, в поношенных штанах и майках. Теперь же понаехали «новые». Понастроили «замки», сидят за высокими глухими заборами, и не знаешь, кто там живет? Бандит или просто предприимчивый человек? И внуков-то страшно теперь одних на улицу отпускать.

– Да…– протянула ее собеседница, – в городе тоже так, на улицу ребятишки одни не ходят, машин тьма тьмущая, людей злых много, а молодежь на нас, стариков, вообще как на умалишённых смотрит.

– Так вы городская?

– Из Нижнего.

– Давно из деревни перебрались?

– Давно. Когда еще молодая была.

– Работы не было?

– Да, нет, почему ж, была. Я учительницей в сельской школе работала, когда мужа своего будущего, Николая, встретила. Он в Княгинино жил. У них семья была зажиточная: отец портной – ходил со швейной машинкой за плечами и обшивал народ в местных краях, а мать с ребятишками сидела. Ребятишек у них человек десять было, и всех кормить было надо. Вот и невзлюбила она меня. Ведь, как-никак, после свадьбы у них лишний рот появился, а на зарплату учительницы много не купишь. А когда Галиночка появилась, совсем я чужая им стала, пришлось мне уехать с Галиночкой обратно в Нутренку. У мамы тогда сестра моя с мужем жила, да трое их ребятишек, потому я комнату снимала у одной местной вдовы.

– А муж что?

–. Муж остался в родительской семье, он человек робкий в душе, во всем матери привык слушаться.

– За другого вышла?

– Нет, – помотала головой старуха и поправила привычным движением платок на голове, – когда Галиночка умерла, я ее похоронила, а ему письмо отправила. Явился он через неделю. Говорит: «Прости меня, Любонька, я это виноват, что Галиночки нашей не стало». А я долго простить не могла. Вот закончу занятия в школе и к маме иду, иду потому, что плохо мне, потому что на квартире пустота, доченьки нет. Прошло несколько месяцев и я все ж простила Николая. Но с условием, что мы в город уедем и будем строить там свою судьбу, насколько сил и ума хватит. Так и уехали. Родили еще двоих детей, почти всю жизнь прожили в коммунальной квартире в деревянных бараках на Караваихе. Комната у нас была всего шестнадцать метров квадратных. Я в детском саду работала, а он в пожарке. Потом, когда уж дочка с сыном в университете учились, нам дали двухкомнатную квартиру, и мы переехали. Вот так и прожили свою простую, а в то же время и сложную жизнь. А вы все время тут жили?

Баба Нюра, прежде чем ответить, развязала котомку, достала хлеб, щедро намазанный маслом и покрытый сыром, и протянула его старухе.

– Поешьте, поди, проголодались тут за ночь.

– Спасибо, – ответила Любовь, беря бутерброд и с удовольствием его надкусывая, – есть и вправду очень хочется.

– Нет, я не из местных, – продолжила баба Нюра, выуживая из котомки бутерброд и себе. – До войны в Староивановке жила. Нашу деревню немцы захватили, мне тогда шестнадцать было. В деревне к тому времени только женщины, старики, да дети остались, мужики на войну ушли. Немцы, гады, заставляли нас их обстирывать, готовить, траншеи копать. Если сопротивляться будешь – расстрел! Тогда мы все жили впроголодь. Пойдешь, бывало, на речку летом, раковин насобираешь и суп из них с картофельными очистками сваришь. Потом наши пришли, и, наконец, свобода! Помню, ведут по улице пленных немцев, а они смотрят на нас так жалобно, воды просят. Нет, не было к ним жалости! Зачем они сюда пришли? Их кто сюда звал?