Читаем Особый приказ (СИ) онлайн бесплатно

«Земля эта страдает от набегов верлов. Поэтому каждое лето на берега Имии выдвигается большое войско для охраны границы. Предприятие это затратно, но ущерб от набега будет еще страшнее. Порой мне кажется, что постоянный выбор из двух зол — главная трагедия этой земли»

Сигизмунд фон Айзенштайн, «Записи о лодомерской жизни»

В начале лета в Степи все уже успевает отцвести, и вместо буйства красок до самого горизонта тянется сплошное, состоящее из множества оттенков зеленого, море. Любой, кто первый раз окажется в этих местах, хотя бы на миг забудет о своих делах и заботах и посмотрит вдаль, где закругляется земля на горизонте, где безбрежная зелень сходится с таким же бесконечным, вымытым до синевы небом. Посреди этого простора двое конных выглядели точками.

Сами всадники были молоды, а вот кони их — не очень. Оружие, одежда и доспехи выдавали в них небогатых служилых людей — тружеников войны, которые каждое лето рассыпаются дозором по границе Степи и лесов. Ехали они небыстро, время от времени всматриваясь вдаль. Солнце припекало с самого утра. Когда оно к полудню набрало силу, жара стала и вовсе невыносимой. Вокруг стояла полуденная подслеповатая тишина, в которой, несмотря на все старания, не виделось ничего необычного.

— …А она мажет ей губы кашей и говорит: «На, куколка, покушай и горе мое послушай». Нет, ну ты понимаешь? Как в сказке! И эта куколка набитая, с ладошку мою размером, встает и идет. Нет, ну ты понимаешь?

— А дальше что было? — Гаврила утер пот со лба.

— А что? Мачеха громче всех орала, чтобы ее забрали. Ну, ее спрашивают: «Кто научил?». А она говорит: «Старушка рассказала». Нет, Гаврюша, ты понимаешь?

— Понимаю, что тут непонятного.

Игорь не мог помолчать хотя бы четверть часа. Как с самого выезда он начал чесать языком, так и не останавливался, вставляя «нет, ты понимаешь?» через каждые два-три предложения. С другой стороны, в молчании ехать было бы совсем тоскливо.

Что хуже — холод или жара? Гаврила определился с ответом на этот вопрос год назад, когда впервые выехал в Степь и ощутил на себе здешнее знойное лето. От холода можно хоть как-то спастись. От жары спасения нет — только вода, но кто же в дозоре будет купаться? Гаврила привстал на стременах и всмотрелся вдаль.

— Это же такая вещь, от которой люди пугаются по-настоящему. Колдовство! Его и от Корпуса побаиваются, а тут какая-то пигалица говорит, что ее непонятно кто научил. Нет, ну ты понимаешь, как там все всполошились? Это ж не домовой какой! Это же могут быть, — Игорь понизил голос — демоны. Ну народ и забегал.

— Прямо забегал? У нас бы просто посадили девчонку под замок и дождались бы Особого приказа.

— Это у вас, под Владимиром, дождались бы, — как-то даже обиженно буркнул Игорь. — А у нас глухомань. Леса густые, а дороги узкие. И колдун у нас один на городок. Навидались… всякого. Поэтому и боятся больше.

Гаврила увидел, как Игорь скривился. Его щекастое, по-детски пухлое лицо застыло, как будто он вспомнил что-то очень обидное. Повисла неприятная тишина, которую нарушал только стук копыт.

— Грустно это, — сказал Гаврила, когда пауза стала совсем долгой.

Лучше уж слушать бесконечное «ну ты понимаешь?», чем молча вариться под солнцем.

— Очень! — оживился Игорь. — Хоть и охотятся у нас, хоть и стреляют нечисть по лесам, да только меньше ее не становится. Ну или люди так думают. Страх, ну ты понимаешь, просто так не выветрится.

Гаврила помолчал. Он пару раз видел тварей из-за грани, и один раз видел их совсем близко, гораздо ближе, чем хотел бы. Сильнее всего в его память врезалась полная неестественность, инаковость существа; оно двигалось, оно было смертельно опасно, и оно одним своим видом внушало оцепенение.

— Я тебе скажу так, Гаврюша. Тут даже хорошо. Рядом Камень-на-Имии, вокруг поля, леса, опять же, не особо густые. Разве что пуща, но даже если там что-то и живет, то сюда не высовывается. Людей я не боюсь, а вот нечисть всякая… ну ты понимаешь, лучше бы ее не видеть никогда. Хорошо, что она не выходит в степь. Лучше верлы, чем гости. Они хотя бы люди, с ними все понятно. Я как вспомню… за спиной непонятно кто. Впереди толпа.

— А ты что?

— А ничего. Пообещал, что первого, кто подойдет, зарублю. А через четверть часа колдун пришел…

— А что потом стало с девочкой? — спросил Гаврила.

— А что с ней станет? Наш, городской, сказал только, что колдовство не опасное. Потом Особый приказ ее увез. Ну ты понимаешь, им всегда колдуны нужны. Выучат, думаю. Ей сейчас лет двенадцать должно быть уже.

— А тогда было?

— Девять.

Гаврила представил себя лет в пятнадцать в дверях купеческого дома. Впереди — толпа людей, озлобленных от въевшегося за годы страха. Еще неизвестно, что хуже — мужики с дрекольем или визгливые кровожадные бабы, которым больше всего хочется крови, но обязательно так, чтобы ее проливал и за нее отвечал кто-то другой. Где-то далеко, в минутах ходьбы — единственный на весь город маг, который может разобраться. Рядом — никого. А позади девочка-колдунья, про которую никак не понять: то ли защищаешь ребенка от навета, то ли в доме сидит такое, что лучше сразу зарубить. Прав был Игорь, прав: лучше верлы, чем такой выбор и такие сомнения. С ними все просто и понятно. С нечистью пусть разбирается Особый приказ.

Игорь ненадолго замолчал, и снова повисла неприятная тишина. Гаврила не мог отделаться от какого-то странного, противного предчувствия. Слишком тихо вокруг, слишком мало живности попалось на пути. Да и Игорь тоже болтает чуть больше обычного. Все это по отдельности легко объяснить, но все вместе, сдобренное жарой и близостью верлов, угнетало и давило на нервы.

— Игорь, — наконец, попросил Гаврила, — расскажи еще что-нибудь.

— Да что там рассказывать… тот еще у нас край, и дело не в глухомани, а в том, что помнится очень многое. У нас даже ребенок знает, что если тебя зовут куда-то идти, надо спросить: «Куда мы идем?». Тогда морок растает. Если на человека смотреть краем глаза, увидишь настоящий облик. Ну ты понимаешь, привычка уже въелась. У меня вот дед видел, как в речке плещутся не русалки какие, а самое настоящее змеево отродье. Не, я тебе говорю, за два года в степи такого не видел и слава богам… Глянь-ка, что это там?

То, что в дальней траве кто-то лежит, Гаврила понял по куче воронья. Большая, в несколько десятков птиц, стая кружилась над одним местом, почему-то не рискуя садиться.

— Значит, говоришь, не бывает такого в Степи, да? — спросил Гаврила.

— Нет. Не бывало. До сих пор не бывало, — Игорь шумно втянул воздух; его лицо побледнело.

В небольшой ложбинке лежали два изуродованных тела. С неестественной отстраненностью Гаврила отметил множество деталей: кровь уже давно свернулась, многие кости сломаны и местами обглоданы — на большой бедренной кости четко видны два ряда зубов. У одного трупа на груди три глубокие раны, как от больших когтей. Голова второго лежит отдельно в паре саженей.

— Не бывает такого в Степи, да? — повторил Гаврила, не отводя взгляд от месива.

Стая ворон могла не опускаться к еще живому. Даже когда занервничали привычные ко всему лошади, оставались зыбкие сомнения в том, что они с Игорем увидят в ложбинке. Но хищных зверей, трехпалых, с массивными когтями, с двумя рядами зубов, просто нет. Такими могут быть только твари.

Гаврила осмотрелся. Залитая солнечным светом степь казалась ему мрачной и зловещей. Он вздрогнул; как будто холодная рука сдавила сердце. Вокруг — ни шевеления. Только вороны наверху продолжали виться над телами. Из-за хриплого карканья стаи Гавриле почудились тяжелые шаги где-то сбоку. Он резко развернулся в седле, но увидел все то же поле и чистое небо.

— Уходить надо, и очень быстро, — Игорь по-птичьи вертел головой. — Сейчас его рядом нет, птицы бы иначе не прилетели. Но может прийти на убоину. Ну ты понимаешь! Ходу, ходу!

«Во власти царя Лодомерии не только его подданные, но и церковь, и маги. Даже охота на порождений Бездны идет не по зову сердца, не под покровительством церкви, но по приказу царя. Воистину, властью над своим народом царь Лодомерии превосходит всех владык света».

Сигизмунд фон Айзенштайн, «Записи о лодомерской жизни»

Все дело в том, как именно им отдали приказ: явиться в Камень-на-Имии не «как можно скорее», а «до вечера шестнадцатого числа». С двумя конями на человека они двигались быстро, и у них оставалось в запасе полтора дня. Поэтому Изяслав и скомандовал выследить тварь, про которую ему рассказали в деревне по пути — уж очень она подходила под описание.

— Большой. Очень высокий, бурый такой, — говорил староста, и его козлиная бородка мелко тряслась. — Каждую ночь воет, сначала из-за деревьев, а вчера уже к частоколу подходил. Мы и стреляли, да он даже пуль не испугался…

На опушке действительно нашлись отпечатки трехпалых лап. От самого свежего следа они и двинулись вглубь. Лес — кусок огромной непролазной чащи, который протянулся большим языком на юго-восток — был диким и нехоженым. Там, где пятеро шли друг за другом по звериной тропе, другие люди давно не появлялись. Эти люди были настоящими детьми своего века, жестокого и страшного. Когда они появились на свет, вокруг каждой деревни стоял частокол; когда они делали первые шаги, их отцы и деды ждали очередного набега; с самого детства они привыкли считать любой огонь вдали за пожар. Некому было им рассказывать о тех временах, когда вокруг не было нечисти. Они не боялись ни богов, ни демонов; чудовищные твари Нижнего мира для них были не воплощенным кошмаром, а противником, которого можно и нужно бить. По лесу к шагала команда демоноборцев Особого приказа.

Цепочка следов равномерно тянулась по земле. Пес ворчал и рвался вперед. Гость даже не пытался сойти с тропы. Умов еще раз проверил «дудку» — похожий на флейту пробник. Ни капли чужого волшебства. Гость именно уходил, а не спрятался в засаде. Даже если он мог скрыться от прибора, ни одной твари не удавалось обмануть мелкую живность — она замолкала и пряталась, стоило гостю показаться поблизости.

Шаг за шагом охотники двигались по следу. Умов постоянно проверял пробник, но не находил ни единого намека на присутствие гостя. Что-то должно произойти — или тварь выдохнется, или вечером Изяслав прикажет возвращаться. Плохо только, что в лесу темнеет раньше.

Наконец, когда до вечера осталась пара часов, не больше, лес вокруг них замолчал. Птицы и мелкое зверье исчезли — рядом нечто чужое, вызывающее у них подсознательный страх. Глухое ворчание пса не прекращалось — рядом что-то крупное. «Дудка» Умова показывала присутствие чужеродного волшебства — рядом или очередной шрам растерзанной земли, или чужая тварь. Все вместе это означало только одно — чудовище где-то рядом. Пятеро человек остановились у самого края оврага. Цепочка следов вела ниже. Скорее всего, где-то на склоне чудище и сидит в засаде, ожидая, когда под ним пройдут люди.

Пока что все шло как по писаному. В крови играло уже знакомое, уже понятное чувство — смесь ожидания, напряжения и рвущегося откуда-то из глубин сознания страха. Все ближе та единственная минута, ради которой они несколько часов шли по следу. Изяслав приказал жестом: «Осматриваемся».

Или Умову показалось, или в самом деле кустарник впереди пошевелился. Он еще раз посмотрел на отпечатки лап. Тварь шла быстро, помогая себе передними конечностями. Судя по глубоким вмятинам от когтей, рост у нее не меньше сажени. Нет, такое чудище спрячется не в любых кустиках. Где же оно? Ясно, что близко, но где его искать среди старых деревьев? Хотя бы с какой стороны оврага?

— Он недалеко, — еле слышно сказал Изяслав, будто чудовище могло его услышать и понять. — Там дальше дно уходит вниз, не будет гость прыгать с такой высоты.

Умов догадывался, как можно попробовать выманить тварь. Если «подудеть» — пропустить через пробник немного своей волшебной силы — вечно голодное чудовище может потерять самообладание и выйти к охотникам. Ключевое слово здесь «может». Умов покусал губу — предложить или нет? Изяслав и так знает про этот способ. Лезть вперед с ценной идеей или нет? Пока он размышлял, Изяслав успел принять решение.

— Внимание, — скомандовал он. — Умов, видишь вон те ели на левом склоне? Ударь туда.

И там, между двух елей, далеко, саженях в десяти, огромная куча, похожая на муравейник, взорвалась, из нее вырвалось что-то огромное, худое, бурое, как старая кора, и прыгнуло вперед, растопырив лапы с длинными когтями. В тот же миг пес зашелся хриплым, яростным лаем.

— Костлявый!

Чудовище напоминало невероятно тощего, сутулого человека, который отрастил себе неожиданно толстые руки ниже колен. Непропорционально длинные передние лапы заканчивались тройкой внушительных когтей. Отвратительная полусобачья морда существа скалилась, и Умов ясно, как при дневном свете, увидел огромные клыки и злобные красные глазки Костлявого. Монстр быстро, по-змеиному двинулся вперед. Умов как-то отстраненно, будто не о нем шла речь, подумал, что Костлявый бежит точно на него.

Он не успел даже осознать испуг; Умов не показал твари спину, но быстро сделал несколько шагов назад. Тело действовало само, складывая давно заученные знаки заклинания. Прямо на ходу Костлявый споткнулся, будто его со всей силы огрели по загривку гигантским кулаком, но удержался на ногах, растопырив свои длинные лапы. Люди ударили вместе, слаженно. От первого копья чудовище увернулось, изогнув свое худое тело. Второй выпад оно отбило передней лапой. Третье копье распахало его предплечье. Изяслав ударил четвертым, и его совня оставила на бедре чудовища глубокую рану, из которой тут же хлынула густая темная кровь.

Костлявый заверещал; страшно, пронзительно, на одной ноте. Он успел замахнуться громадными когтями, но Умов уже заканчивал новое заклинание. Знакомое покалывание в пальцах, легкий треск — и Костлявый вздрогнул, по его телу пробежала судорога. Чудовище дернулось, вскинуло лапы, но его движения потеряли былую змеиную стремительность. Люди набросились на него снова. Костлявый продолжал верещать, когда пес вцепился в его ногу. Он не замолчал и тогда, когда сразу несколько копий воткнулись в него и свалили тварь на землю. Он затих и перестал вырываться только когда его добили несколькими ударами.

Умов молча снял шапку и вытер пот со лба. Его тряхнула запоздалая дрожь. Костлявый валялся в пяти шагах от волшебника; еще несколько минут назад это израненное тело могло одним движением лапы распахать живот взрослому человеку. Ни одна тварь не прощала ошибок, и каждый раз после охоты Умов задумывался; постоянно не делать ошибок просто невозможно…

— Свет, скорее свет давайте! — Умов вздрогнул, услышав голос Изяслава.