Читаем Ослеплённый разочарованием онлайн бесплатно

…Измученный битвой, продолжавшейся много дней подряд, седобородый витязь вбил в плотную землю копьё и привязал к оголовку факел. Облил тело воина, лежащее на мраморной плите, кровью планеты из глиняного сосуда. Облил и слабое существо, прижимающееся к плечу распростёртого воителя. Со стороны казалось, что человек спал, — это было не так. Но и мёртв он точно не был — грудь под бронёй мерно вздымалась. Только глаза, — открытые глаза, — выдавали его. Уставший витязь помнил, какую чёрную засасывающую пустоту он разглядел в центре зраков воителя, когда случайно заглянул туда. Когда враги прорвутся к вершине кургана, он подожжёт масло…

Узкий каменный мешок, сужающийся к верху. По форме камера была как усечённая четырёхгранная пирамида. Три шага в ширину — по одной стороне, пять шагов в длину — по другой, три человеческих роста до маленького зарешёченного окошка.

Он так и не смог добраться до этого окошка, сколько ни пытался. Многажды взбирался с ногами на своё ложе, — плотно сбитую деревянную скамью, прибитую к полу металлическими клиньями, — упираясь в противоположные стены и цепляясь пальцами за щели в кладке, пытался взобраться к решётчатому потолку своего узилища. И каждый раз срывался, когда до цели оставалось совсем недалеко. После очередной неудачи ему лишь оставалось сидеть на полу, смотря на облака, несущиеся по пронзительно голубому после серости окружающих стен небосводу, либо лететь в мечтах к бесконечно далёким искоркам звёзд. Иногда — такие моменты он считал особенно удачливыми в своей однообразной и унылой жизни — его лицо омывали струи холодного дождя. Тогда он жадно облизывал губы, чтобы попробовать воду свободы, не ту затхлую жидкость из щербатой плошки, что раз в день его неведомые пленители вдвигали через узкую щель в нижней части стены на грубой деревянной доске, вместе с мелкой посудиной, заполненной на четверть от дна отвратительным варевом. С определённой периодичностью — всего восемь раз, за то время, как он начал делать временные отметины длинными острыми ногтями в застывшем растворе, скреплявшем блоки, складывающие его темницу — через решётку вниз, выписывая причудливые пляски, кружась в воздухе, медленно опускались снежинки. Вместе с ними приходила морозная свежесть, ненадолго загоняющая тлетворную атмосферу камеры в углы и щели пирамидальной полости.

Морозная свежесть… Мороз … Он провёл всю свою жизнь — во всяком случае, сколько себя помнил — в остроге, но, тем не менее, знал и эти слова, и понимал смысл, который они несли. Знал и другие: река, лес, трава … Хотя уже и забыл окраску тех предметов, что назывались этими словами… И немудрено. Ведь теперь у него перед глазами только три цвета: чёрный — камни вокруг, белый — его кожа, и синий — небо меж толстыми стальными прутьями.

Но коль он знает эти слова, значит когда-то, очень давно, было в его жизни и что-то другое! Что-то кроме этой проклятой ловушки! Была другая жизнь!

Когда-то он многое умел. Во снах ему приходили страницы книги, исписанные мелкими красными рунами. Когда-то он умел читать, но теперь забыл значения всех символов.

Многое он забыл, но ничто были потери эти по сравнению с самой главной: он не знал своё Имя!

Кто он? Кем был? За что оказался здесь? Вопросы, на которые не было ответов, долго его мучили, но потом он изгнал их единым усилием воли. Решил не возвращаться к ним, пока не окажется на свободе.

Да, он всё ещё надеялся на это!

Пару зим назад, чтобы хоть чем-то заполнить однообразные дни и ночи, он решил поработать над своим телом. Это неожиданно позволило сделать одно неприятное открытие.

Несколько часов физических упражнений утомили его и, проглотив пищу, задвинутую в камеру, он крепко заснул. Причём, очень крепко. Вывод о том, что у стен его тюрьмы есть глаза, которым не понравилась его активность, он сделал очнувшись растянутым на решётке, собранной в его остроге. Снотворное было подмешано, чтобы пленник не смог увидать своих мучителей.

Он висел на решётке много часов подряд; плечи сводила острая боль, через время ставшая распространяться на ключицы, и ниже по туловищу. Растянутая грудная клетка не позволяла набирать достаточно воздуха для дыхания. Удушье подступило нежданно; он провалился в тёмную пустоту, в которой даже не было точек звёзд, на которые он так любил смотреть.

Ожил он на своей лежанке; решётку из камеры убрали. Интересно, как? Дверей здесь нет. Он долго размышлял над этой загадкой…

А намёк, поданный ему тюремщиками, он понял. Как не понять? Он должен был и дальше превращаться в покорное растение.

Но он не сдался. Не из таких. Долгие часы, завернувшись в своё рубище, он сокращал и расслаблял мускулы по всему телу. Для постороннего наблюдателя это было незаметно. Разве что, неосторожное движения можно было принять за поёживание от холода. Цикл упражнений, разработанных им, не приносил бы никаких результатов, если бы он не делал их всё время. Мышечная масса стала неуклонно набирать вес, несмотря даже на отвратительную пищу.

С тех пор, как он узнал, что за ним наблюдают, ему стало иногда казаться, что он ощущает взгляды тюремщиков на себе, знает, когда они смотрят на него; в эти моменты он с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться, как ни неуместен был бы здесь смех человека. Они думают, что он безвольный получеловек-полутруп с атрофировавшимся телом, изредка собирающий остатки жизненных сил, чтобы вновь и вновь бросаться на наклонные стены в безнадёжных и калечащих попытках добраться до забранной прутьями дыры в потолке. Не тут-то было! Он смог их обмануть! Да это ещё не всё!

Приваливаясь к лежанке боком, за несколько месяцев, — благо, свободного времени было с избытком, — он незаметно расшатал железный штырь, скреплявший ножку с полом. Он не знал, зачем тот ему может понадобиться, но чувствовал, что такой момент придёт. И, может быть, очень скоро…

Новую звезду на чёрном небе он заметил сразу. Слишком хорошо знал свой кусочек звёздного покрывала. Новая крупица света привлекла его внимание. Весь следующий день он с нетерпением ждал заката. В эту ночь ему показалось, что звёздочка немного увеличилась. Было в ней ещё что-то необычное. Когда он напрягал зрение, ему казалось, что в сторону от звезды отходит маленькая чёрточка. И он не ошибался.

От ночи к ночи звезда становилась больше и больше. Роскошный лисий хвост, — именно такие ассоциации возникли бы у него, если бы он был охотником, — переливался огнём, полыхал живой рыжиной. Теперь звезду можно было видеть даже днём. Когда огненный шар заслонил половину его оконца, он впервые за годы заточения услышал доносящийся из-за стен тюрьмы шум.

Однообразный и монотонный гул. Словно сотни людей тянули какую-то песнь. Или молитву…

Скоро что-то должно случиться…

Была ночь, и летящая из космоса звезда освещала большую часть камеры. Песнопения усилились настолько, что он мог даже разобрать отдельные слова. Жаль только, что слова были чужого, непонятного языка.

Скрежет прервал размышления узника. В стене обозначилась щель; в расширяющейся прорехе мерцал укрощённый человеком огонь.

Наконец-то! За ним пришли! Как долго он ждал этого, как долго готовился!

Он вырвал из пола расшатанный клин и зажал его в зубах, сбросил рваную одежду, чтобы не стеснять ею движения, взлетел под потолок, цепляясь за едва заметные, но так знакомые выемки в кладке, дотянувшись до решётки, повис на ней.

В камеру вошли три фигуры в длинных чёрных хламидах, лица спрятаны глубоко под капюшонами. Один держал в руке кандалы, другой короткий кистень, последний освещал путь факелом.

Они застыли в неожиданности; чтобы понять, куда подевался заключённый, им потребовалось бы всего лишь несколько секунд, но их у них не было.

Он сорвался с решётки, в полёте пробил острым штырём череп единственного вооружённого из тройки надсмотрщиков, ударил коленом в живот врага с кандалами и, дёрнув их, захлестнул руки факельщика. Перехватив горящую палку, он махнул ею по спине согнувшегося в три погибели врага и ткнул древком второго в голову. Он не знал, куда попал, — в глаз ли, в ухо, — под капюшоном не было видно, но фонтанчик крови, выброшенный вслед уходящей деревяшке, показал, что удар прошёл не зря.

Стены тюрьмы лишились покоя; щель сужалась. Он выпрыгнул наружу, оставив в своём прежнем обиталище два трупа и одного почти что мертвеца в занимающейся пламенем хламиде.

Он оказался в небольшом зале. У дальней стены стоял ещё один в хламиде, видимо только что осыпавший ударами плётки рабов, крутящих раздвигающий стены ворот. Сейчас он застыл, то ли от изумления, то ли от испуга, а может и от того, и от другого вместе?

Безымянный воин бросился к нему, намереваясь ударить факелом в живот; почти у самой цели тело его, будто подчиняясь глубинным инстинктам, ушло в сторону от сабли, появившейся из складок хламиды, и безымянный воин упал на пол, проскользив по камням, обдирая спину, но всё же подбил ноги противника. Тот рухнул лицом вперёд, а Безымянный, перевернувшись, ударил его в спину и давил на древко до тех пор, пока не услышал, что оно царапает пол.

Подхватив саблю из руки убитого, воин огляделся. Тяжёлая двухстворчатая дверь, окованная полосами металла, и одна створка немного приоткрыта. Надо бежать. Только освободить рабов.

Безымянный окинул помещение долгим взглядом. Если здесь и есть ключи, найти их будет сложно. Попытаться разрубить замок.

Воин подошёл к вороту и ужаснулся, сразу не поверил своим глазам. Замка не было. Цепь была пропущена через щиколотки людей и обросла их плотью. Оба её конца были прикреплены к кольцу на ручке ворота. Безымянный в очередной раз поразился извращённости и бесчеловечности тюремщиков. Ну, что ж, если он не сможет освободить бедняг полностью… то хотя бы частично!..

Цепь перерубать не пришлось. Воин разрубил ручку ворота. Рабы вышли из-за колеса и, выстроившись цепью, широко расставив руки, пошли на Безымянного воина.

Он увидел в их глазах животный голодный блеск. Только теперь он заметил, как мало они похожи на людей.

Отступив от них, он подобрал плеть с пола и замахнулся на зомби. Страх перед ней крепко укоренился в их сознании, если таковое присутствовало в иссохших мозгах, и это помогло воину.

Отскочив от зомби, он нырнул в открытую наполовину дверь и захлопнул её за собой.

Ещё одно новое незнакомое место. А сколько он их всего знал? Только свою камеру…

Опасность была впереди, и сзади, и вокруг него. Везде … Но он не мог терять время на то, чтобы продвигаться по коридору крадучись, по всем правилам диверсантской науки. А откуда он её, собственно, знает? — мелькнула шальная мысль.

В любую секунду сюда могут нагрянуть те, кто послал чёрнохламидников за ним. Он с ними справится, но потом врагов придёт ещё больше. Надо найти отсюда выход как можно скорее.

Он мчался по коридору совершенно бесшумно; завернув за угол, наткнул на лезвие ещё одного врага, в одиночестве прогуливавшегося по переходам, и затем сделал то, чему раньше помешали зомби.

Сняв с врага чёрные одеяния, Безымянный воин облачился в них, а труп затолкал в тёмный угол. Если найдут — не страшно. Он уже смешается с толпой.

«Не слишком ли ты самонадеян?» — подумал воин. Они смогут отличить его от своих даже по походке…

Безымянный воин шёл по коридору, пока не вернулся к началу пути. Из кольца каменных стен не было выхода, кроме того, что вёл обратно в узилище.

«Интересно, почему нет других камер? Других заключённых? Они что, держали здесь только меня одного?»

Надо вернуться к трупу, с которого он снял одежду. Ведь он должен был пройти через какие-то двери, чтобы попасть в каменное кольцо. Думать о том, что люди в хламидах могут перемещаться мгновенно из одного места в другое, ему отчего-то не хотелось.

Худшие ожидания Безымянного воина не оправдались: в том самом углу, где он спрятал труп, обнаружилась тайная дверь. Причём воину не пришлось ни прощупывать швы, ни искать секретный рычаг. Кто-то толкал дверь с той стороны, но не мог отодвинуть мертвеца.

Безымянный воин пырнул в щель саблей и, отшвырнув труп, распахнул дверь. За ней были ступеньки, уводящие вниз, к телу, завёрнутому в серые тряпки.

Воин собрался было идти, но услышал шаркающие шаги за спиной. Оглянулся; мертвец, с которого он снял одежду, поднялся и, вытянув вперёд руки, шагал, сильно раскачиваясь из стороны в сторону. Безымянный усмехнулся, правда криво, совсем криво, и закрыв за собой дверь, — едва слышно щёлкнули спрятанные замки, — стал держать путь вниз.

Песнопение, никуда не исчезавшее всё это время, умножалось; воин стал уже выделять из общего гула отдельные голоса.

Лестница кончилась; он оказался в маленькой квадратной комнатке, стены которой были завешаны тяжёлыми портьерами. На ткани были выдавлены странные узоры — или карты? — и письмена, незнакомые воину. Он хотя и разучился читать, всё ещё мог отличать свои руны от чужих.

Отодвинув занавеси на одной из стен, он подумал, что вряд ли хочет войти в обнаружившуюся там дверь, — именно оттуда, из-за неё, нёсся гул сотен голосов. Воин качнул головой, стряхивая одолевшую вдруг дремоту, — да, лучше не вслушиваться в это …

Ну что ж, попробуем другие двери… Если они есть…

Они были. За портьерами, в каждой стороне квадрата по одной. Безымянный воин выбрал наугад и толкнул створки. И понял, что попал… Мягко говоря, не туда…

В зале, открывшейся ему, за овальным столом сидели люди в хламидах, но не таких, как у воина, а в серебристых.

Безымянный воин бросился вперёд, — сейчас отступление было равносильно гибели, а так оставался шанс, что он успеет прикончить всех, прежде чем они вызовут подмогу. Рубанув ближайшего врага по шее, он отразил саблей атаку кинжалом и вспорол одеяния нападавшего, — не сомневался, то, что было под ними, тоже. Дешёвый клинок подвёл его в стычке со следующим противником. Переломился при столкновении с декоративной дагой, и для боя-то не предназначенной. Воину ничего не оставалось, как закончить дело голыми руками. Впрочем, нет. Двоим последним он раскрошил кости деревянным стулом.

Утерев пот, — нет, это не пот, а кровь, чужая, — Безымянный воин сел на тот самый стул. Только что он перебил шестерых своих тюремщиков. И это были не простые надсмотрщики, а некто, стоящие на более высокой ступени. Серебристые облачения, — к чему упоминать, что с некоторой поры багровые? — церемониальные кинжалы, кольца, от которых нет свободного места на пальцах. Что делать дальше?