Читаем Осколочек радуги онлайн бесплатно

 КАК-ТО спросили маленького свинопаса:

«Парень, а сколько штук в твоем стаде?»

«Сколько? Да семь семерей, семь старых свиней, свинка, свино́к — свинкин браток — и одно поросятко».

Попробуй сосчитай-ка!.. Столько же, верно, сколько у всех ребят, когда они гонят свою животину в деревню, покрикивая: «Эй вы, белые, черные, рябые!..»

У Даника было их три: свинка, свинок — свинкин браток — и одно поросятко. Свинья Рябая очень любила, когда ее почесывали, — даже глаза, бывало, зажмурит. Кабан Белый, когда Даник, как все мальчишки, садился на него верхом и поддавал пятками под бока, только хрюкал и встряхивал лопухами ушей. Зато корявый, худой боровок Свиной Батька очень уж скор был на шкоду, покуда не привязали ему на шею «бурдёлок» — рогульку, которая барабанила по ногам.

Но со свиньями еще полбеды — хуже приходилось кое с кем из товарищей.

У Даника, как и у каждого из ребят, была кличка, да не одна: то Сивый, то Гусак, то Манька… Сивым его прозвали за волосы, совсем белые, особенно летом, когда они выгорят на солнце. Гусаком — потому что когда-то, еще в позапрошлом году, на него нагнал страху старый Миронов гусак. «Манькой» у них в деревне называлась левая рука, а Даник решил почему-то стать левшой и всем грозил: «Вот как дам тебе манькой!»… На кличку можно было ответить тоже кличкой, а не то и подраться.

Впрочем, не все клички и приживаются. Из трех первых, с которыми Даник вступил в жизнь, к мальчику прочно пристала только одна — Сивый, и он за нее почти не сердился. Была еще четвертая кличка, но за нее он должен был сердиться на одну только в их деревне семью. Нищим называли его Полуяновы мальчишки, Шурка и Павел. И сам старый Полуян не раз кричал через забор Даниковой матери: «Нищая! За то, что у меня сейчас в одном кармане, я могу купить тебя вместе с твоим паршивым хозяйством!..»

У Полуяна много земли, есть и батрак, а у Зоси, мамы Даника, даже лошади своей не было. К тому же еще Зося — вдова, а Марко Полуян — начальник над всей Голынкой, солтыс[1].

— Не связывайся ты с ними, ну их, — говорила Зося сыну. — Не связывайся, — у них отец.

Даник был сирота. Отца его убили на войне с панами в двадцатом году. Мальчик еще мало понимал, кто такие паны и почему его папа не хотел пустить их сюда, в Западную Белоруссию. Даник знал одно — папа был очень веселый и добрый. Как сквозь сон вспоминается: в серой шинели, с красной звездочкой на шапке, папа щекотал его усами и смеялся, подбрасывая Даника под потолок… Мама говорит, что отец, когда наша армия гнала панов на запад, только «воды напиться» забежал. Ушел, а назад не вернулся… Не вернулся домой и папин брат, дядя Петрусь. Но он живой — где-то за границей, в Советском Союзе. Есть у Даника и еще дядька, мамин старший брат, да он в соседней деревне, в Микуличах. Ему не пожалуешься каждый раз — надо защищаться самому.

Как-то на выгоне солтысов Шурка прицепился к Сивому, перебрал все его клички, а уж когда дошел до последней, Даник не выдержал и стегнул солтысенка кнутом. Шурка разревелся и побежал от своих свиней к коровьему стаду, где был его брат Павел. Тот, здоровый уже балбес, бил только палкой по голове. Увидев, что от стада бегут оба Полуянчика, Даник кинулся в деревню. Они его, может быть, и не догнали бы, но Павел попал ему сухим комком в затылок, и Даник заплакал. Он вдруг понял, что враги — вот они, мама его не услышит, а ему уже и дух не перевести…

Было это в воскресенье, на улице шло гулянье.

— Держи! — крикнул, увидев Даника, дюжий Василь и для страха затопал сапогами. С хохотом он поймал мальчика, и, пока тот вырывался, старший солтысенок, Павел, настиг его и огрел палкой по голове.

— Дурак ты! — закричал на Василя другой парень, Микола Кужелевич. Меньше и моложе этого здоровилы, Микола толкнул Василя в грудь и замахнулся. — Тебе бы самому по мухоедам залепить! Кому ты помогаешь, остолоп?! А ты, кулацкая гнида! Я тебя сейчас…

Но Павел уже отскочил и теперь, огрызаясь, отправился восвояси.

Микола отвел Даника к забору и усадил на траве.

— Ничего. Ты, брат, не плачь, — говорил он, наклонившись к мальчику. — Вырастешь — мы им покажем. Твой батька был герой, вот и ты не плачь.

Большой, сильной мужской рукой, которой так давно не знала светлая голова Даника, Микола провел по «сивым» волосам мальчонки, нащупал шишку и, нахмурившись, тихо выругался сквозь зубы.

— Пойди к колодцу… — начал он и вдруг умолк.

Сивый смотрел на него большими, полными слез глазами.

— Пойди к колодцу, вытащи воды и примочи…

— Давай польку! — послышался за спиной у Миколы голос Василя.

Микола оставил Даника у забора и вернулся в круг.

— Играй, Степан, — сказал он гармонисту, — да только не для него. Дурака, хлопцы, надо проучить.

— Правильно, Микола! Бойкот ему сегодня! — раздались голоса. — Не ходите с ним плясать, девчата! Не бойтесь; не тронет — не дадим!

— Да что вы, хлопцы! — оправдывался Василь. — Неужто вы думаете — я хотел, чтоб он его ударил? И на уме не было, чтоб мне с этого места не встать!..

— И не вставай, — сказал Микола, — посиди да подумай, чего тебе надо хотеть, чего — нет.

Даник не пошел к колодцу. Он стоял у забора и смотрел на Миколу — заплаканные глаза его горели восторгом.

Маме кто-то успел обо всем рассказать, и вот она прибежала. Снова играла гармоника, и молодежь с топотом плясала польку, подымая пыль. Даник уже не плакал, а мама взяла его, как маленького, на руки и, хотя никто ее не мог слышать, сыпала проклятиями, а потом стала утешать:

— Не плачь, сынок, тише, — повторяла она. — Не трогай ты их, говорила ведь я тебе. Тише.

И он опять заплакал — ребенок все-таки.

А наутро, еще роса обжигала холодом, Сивый уже снова ехал верхом на кабане — опять на болото. Подгонял Белого, толкал потресканными пятками под бока и смеялся.

Своего поля было у них немного: такой жнее, как Даникова мама, и развернуться негде.

Зося ходила жать в люди. Жала чужое, думала о своем… А под осень сделала то, ради чего летом гнула спину, — купила сынку сапоги. Первые в жизни.

Принесла их вечером из местечка — черненькие, блестящие, с красными подошвами… И каблуки, и ранты блестят — смолой натерты!.. Правда, неладно вышло: сапоги были сцеплены друг с другом дратвой, и, заторопившись, Даник не дратву разорвал, а прорвал в одном голенище дырочку. Маминого подзатыльника Сивый на этот раз и не почувствовал, но всю ночь не давали ему уснуть новые сапоги.

Они висели — живое искушение — на шесте у полатей, где мальчик спал, и, если б только не дырочка в голенище, как славно было бы помечтать о том, что он уже вырос большой, что скоро-скоро, через три дня, он пойдет в первый класс…

Школа стояла в стороне от деревни, на пригорке. Сама старая, она и окружена была старыми березами, защищавшими ее от зимних ветров. Манили Даника и эти высокие березы, и красивые дорожки вокруг школы. Не раз глядел он весной, как ребята очищали их от травы, посыпали гравием и обсаживали ирисами. А в здание, туда, где учатся, ему так до сих пор и не удалось пробраться.

Учитель, которого в деревне звали пан Ца́ба, Данику не очень-то нравился.

Как-то летом пастушки встретили его на выгоне. Он шел с речки, с тремя удочками, жбанком и сумкой на спине. Школьники, а за ними и малыши сняли шапчонки и, перебивая друг друга, как гуси, загомонили: «Дзень добрый! Дзень добрый!..» Даже спросили, скоро ли в школу.

— Еще через три недельки, а тогда в четверг, — сказал учитель.

Потом пан Цаба взглянул на Даника и спросил по-белорусски:

— А это чей такой Иванка, а?

— Он не Иванка, он Даник, — ответили старшие ребята. — Он Зосин, а фамилия ихняя Малец. У него одна мать, он сирота.

— Так ты, значит, пан Данила Малец, — засмеялся учитель. — Ты тоже придешь учиться? Иди сюда, не бойся. — Он взял мальчика за плечо, притянул поближе. — И какой же ты, пане Малец, сивый, замурзанный, обросший!..

Пастушки смеялись. Так появилась и еще одна дразнилка: «Пан Данила Малец отморозил палец». А Данику было совсем не смешно.

— Ну, так хочешь учиться?

Надо ответить учителю, да и в школу хочется, и мальчик через силу выдавил:

— Ыгы.

— Не «ыгы», а хочу. А рыбу ты удишь?

— Хочу.

Мальчишки опять смеялись. А чего? Ведь правда же, хочется с удочкой на речку, да речка далеко, за выгоном, на лугу, и не всегда, когда хочешь, можно туда пойти.

В руке у пана Цабы покачивался желтый жбанок, подвязанный за шейку веревочкой. Сивый заглянул в него раз, другой и, ничего не увидев, спросил:

— Там что?

— Рыба, — отвечал учитель. — Не повезло мне сегодня, пане Данила Малец, одного только окунька поймал.

— А почему ж сумка полная?

— Сумка? Там тоже рыба.

— Вы же говорите — только одну поймали.

— Ну одну. А эту купил.

— Где купили?

— Где? В лавке, которая называется Неман. Ха, ха, ха!.. Нет, всю поймал, пане Малец, да одну только живую несу.

— А зачем вы неправду говорите?

— А ты что, никогда не говоришь неправды?

— Ыгы.

— Вишь ты — ыгы. Ну что ж, пане Малец, я тебе за это книжку дам, когда придешь в школу. С картинками.

На прощание ребята опять сняли шапки и, перекрикивая друг друга, загалдели: «До видзэня! До видзэня!» А Даник стоял растерянный, не зная, верить или не верить… И почему-то было ему обидно…

Сейчас он вспоминает об этой встрече и опять думает: верить пану или нет?.. А сапоги — черные, блестящие сапожки — висят на шестке, над самой головой, и, глядя на них, никак не уснешь… Через три дня в школу!.. А потом начнутся холода и можно будет обуть сапоги!.. А может, мама и в первый день позволит?..

Пан Цаба не обманул: когда Даник пришел в школу, он дал ему книжку с картинками и так смешно назвал ее — «элементаж»[2]!

Буквы дались мальчику легко. Только две из них доставили ему, как и другим новичкам, много хлопот. Какие-то «а с хвостиком» и «э с хвостиком»; первое надо произносить «не то как а, не то как он», а второе — «не то э, не то эн»… Учитель муштровал их, но выговаривать это удавалось только ему одному. Ребята вскоре решили, что тут весь фокус в носе — какой у кого нос. У пана Цабы нос был длинный, красный и гундосил как-то совсем особенно. А у них это так гладко не выходило — ни «он», ни «эн»…

Потом начали складывать из букв слова: «ма-ма», «па-па», «А-не-ля»… Анеля — это имя девочки. Такой девочки во всей Голынке ни одной не было, и потому Даник назвал Анелей свою пеструю, очень уж забавную телушку.

Как-то зимой, придя из школы, Даник взялся за уроки. Мамы не было дома. Он сам достал из печки щи, с полки — хлеб, поел, прибрал со стола и раскрыл «элементаж». Начал читать стишок, который надо было выучить наизусть. В стишке польский мальчик Янэк выхвалялся перед мамой, что наловит много рыбы. А потом:

На этой «храпкэн» Сивый и засел. Что за «храпка» такая? Думал, думал — ничего не придумал. Вспоминал, вспоминал… Нет, учитель не говорил им об этом ни слова. У мамы не спросишь: она ушла куделю прясть. Да хоть бы и дома была, у нее, сколько ни спрашивай, один ответ: «А бог его знает! Отвяжись. Что я тебе — пани или учительница? Бабушка твоя, покойница, служанкой у пана была — та бы тебе объяснила!..»

Вдруг Даник вспомнил, к кому сегодня мать пошла с куделью, и ему сразу все стало ясно. Ну конечно, пока еще не стало, но скоро станет, — стоит ему только пойти туда, к Кужелевичам, и показать эту «храпкэн» своему другу — Миколе.

Микола — друг Даника? Взрослый дружит с таким малышом?.. Ну и что ж тут такого? Подружились они… кто его знает когда — то ли прошлой весной, когда Микола защитил его от солтысенка, то ли тогда, когда Даник помог Миколе…

Месяца три назад, осенью, мальчик бежал с выгона домой. Иван Терешков, с которым они «в черед» ходили в школу, пришел с первой смены и отпустил Даника на вторую. Сивый торопился, припустил рысцой, а тут с дороги, что за огородами, кто-то его окликнул:

— Даник! — и помахал рукой.

Он узнал, кто его зовет, и пустился через капусту туда.

У початой от дороги борозды на плуге сидел Микола и курил.

— Вот что, брат Данила, — сказал он. — Я тебя выручил, и ты меня выручай. Сбегай к нам в сарайчик, где я сплю… Гляди только, чтоб мать моя не заметила. И возьми ты там, в углу у дверей, одну штуку. Спрячь только, чтоб никто не видел…

Даник побежал. Во двор к Кужелевичам пробрался огородами. Озираясь, отворил сарай и у двери в углу увидел старый безмен: с головкой, но без крючка, на который прицепляют то, что надо взвесить. Больше ничего в углу не было. Значит, это и надо взять. Мальчик спрятал безмен под рубашку, высунул белую голову за дверь, огляделся и что есть духу помчался на загуменье, а там — по дороге, к Миколе.

— Ну вот, — улыбнулся его защитник. — Давай сюда. Это, брат, та самая палица, с которой еще Машека[4] воевал с панами. И я тут этой штукой не коня погонять буду. Ему уже и палица не поможет…

Мальчик смотрел то на пахаря, то на худую, как деркач, конягу, то снова на пахаря… Тот самый Микола — добрый, веселый, чубатый парень, которого он видал и босым, и в лаптях, и в сапогах, — показался теперь мальчугану таким огромным и страшным с этой своей палицей… Страшным, конечно, для тех, кто не дружит с Миколой, как Даник.

— Ну иди, из-под рубашки да под рубашку, — улыбнулся Микола, пряча безмен за пояс. — А ты, брат Данила, смотри молчи об этом. Я не разбойник. Я только здесь вспомнил про этот безмен. Там, за горкой, — он показал рукой на холм, куда тянулась узкая, недопаханная полоса, — меня поджидают. Макар Полуян решил проучить голяка Кужелевича. Одному пану солтысу боязно, так братца позвал. Того, что в примаках живет, в Микуличах. Меж собой кулачье грызутся, а как на нашего брата, так вместе. Сидят там да покуривают, ждут… Ничего, покажу им безмен — не полезут. Ну, ты иди, брат, а то в школу опоздаешь. Эй, гнедой, потащили!..

В школу Даник опоздал. Пан Цаба поставил его в угол на колени. Глядя на стену, исцарапанную ногтями и исчерканную карандашами его предшественников, Сивый думал о том, что сейчас делается там, за горой. Там, где Полуян с братом встретили Миколу. Эх, и барабанит небось по их спинам палица! «Это им не ко мне и не к моей маме цепляться!.. Это им не кто-нибудь — Микола!..»

Такой друг все может, все знает. Он и про «храпку» эту объяснит.

Даник поскорее оделся и побежал к Кужелевичам.

Однако и Микола не мог ему ничем помочь. Положив на лавку свой молоток и колодку (Микола еще и сапожник!), он взял Даников «элементаж» и стал размышлять вслух:

— Конская морда — храп. Еще храп — гололедь без снега… Но тут, брат, это все не подходит… А во что ты, когда рыбу удишь, заворачиваешь своих пескарей? В тряпку. Может, оно и по-польски так — тряпка-храпка, а?

Сивый шмыгнул носом и задумался. У них только Иван Терешков рыбу в лоскут заворачивает. Но у него и плотички бывают, и окуни. Даник делал иначе. Он выпивал из бутылки молоко, а потом, как поймает рыбку, — туда ее, в бутылку. Одного за другим запихивал через горлышко скользких, холодноватых пескарей, часто менял воду, а они почему-то все разевали рты. Сыпал им туда крошки хлеба, и казалось, рыбки едят… Жуют, жуют, пока наконец не подохнут…