Читаем Осколки (СИ) онлайн бесплатно

Это утро ничем не отличалось от сотни других — каша на завтрак и весёлая помощница целительницы со своим неизменным: «А давайте подписывать карточки!» Будто в этом был какой-то смысл. Гилдерой аккуратно выводил своё имя, стараясь не думать о глупой надежде вспомнить, которая нет-нет да посещала его. Пора бы уже успокоиться — чудес не бывает. Он неизлечимо болен. И точка. Хотя очень хотелось поставить запятую и придумать себе новую жизнь. Гилдерою говорили, что он был очень хорош в сочинении историй, и даже любим многими читателями, которые до сих пор просили его автограф. Так уверяла Матильда, и, наверное, она знала, о чём говорила: она же не теряла память!

Гилдерой старательно выводил вязь букв — ему нравилась каллиграфия, как и всё красивое, чего в его жизни было до обидного мало.

— Алисочка, поешь, дорогая. Видишь, Фрэнк уже всё скушал, — уговаривала Матильда.

С соседями по палате Гилдерою повезло. Ну, или не повезло, как посмотреть: молчаливые, постоянно погружённые в себя, они обычно не доставляли никаких проблем. Помимо того, на их примере он видел, какой страшной участи избежал, но в то же время иногда они его здорово пугали. Особенно «плохими» ночами, когда у них случались приступы паники. Чаще у Алисы. Тогда она, бормоча что-то одной ей понятное, тенью скользила по палате и пыталась спрятать подушку. Каждый раз Гилдерою становилось жаль, когда появляющиеся целители отбирали у неё эту злосчастную подушку, за которую она цеплялась, как за самую величайшую ценность, и горько плакала, если не удавалось её сохранить. Она послушно пила зелье и позволяла себя уложить. Когда она засыпала, Гилдерой тоскливо смотрел в потолок и пытался придумать, как в следующий раз обмануть следящие чары, чтобы Алиса, наконец, спрятала свою подушку.

Когда «плохие ночи» случались у Фрэнка, он просто вставал у окна и тревожно всматривался в темноту. В такие минуты он напоминал Гилдерою часового, несущего свою вахту. Как правило, Фрэнк так и стоял до утра, не шевелясь, будто от этого зависела его жизнь, и с первыми лучами солнца медленно оседал на пол, теряя сознание, и тогда Матильда всё утро возилась с ним, забывая о Гилдерое, что позволяло выскользнуть из палаты и немного побродить по больнице.

Но бывали моменты, когда Гилдерой отчаянно завидовал своим соседям. Это случалось, когда в их палату приходила старая леди, иногда сопровождаемая грустным подростком. Кажется, Фрэнк и Алиса были её детьми, а печальный мальчик — внуком. Она приносила сладости и подолгу разговаривала с соседями Гилдероя, строя предложения так, что ответ никогда не требовался, и при желании можно было домыслить полноценный диалог. Чем, собственно, Гилдерой и занимался, стараясь не шевелиться, чтобы не привлекать внимание леди. Хотя мог бы особо не стараться, она всё равно относилась к нему, как к мебели. Впрочем, к Гилдерою никто не относился тепло, кроме разве что Матильды.

Оставалось только размышлять о том, что же он им всем сделал, что заслужил такое презрение, которого никто и не скрывал, и тогда Гилдерой с тоской думал о том, что же случилось с его матерью — неужели, будь она жива, ни разу бы его не навестила? Но самое отвратительное было то, что в его случае ничего иного не будет. Никогда.

О том, что случилось что-то страшное, Гилдерой догадался по ночному шуму, и пока на дверь их палаты не навесили заглушающие чары, он сумел разобрать только «Хогвартс», «дети» и «какой ужас». Про Хогвартс Гилдерой знал — ему говорили, что он там работал профессором. Там же учился и грустный внук старой леди. А слова «какой ужас» могли означать всё что угодно. В госпитале Гилдерой очутился после «несчастного случая на рабочем месте», и почему-то это пресловутое «рабочее место» вспоминалось ему заброшенными катакомбами с валяющейся среди обломков камней шкурой гигантской змеи. Он тихо спустил ноги с кровати и на цыпочках подошёл к двери, собираясь выбраться из палаты, остальные обитатели которой мирно спали. На случай, если его заметят, Гилдерой решил прикинуться идиотом, что получалось у него раз от раза всё лучше. Вот только дверь в палату оказалась закрыта так надёжно, что сколько он ни ковырял в замочной скважине старой булавкой — результата не было никакого. Оставалось только ждать.

Наверное, эта ночь была самой тревожной за всё время пребывания Гилдероя в этих стенах, и он едва дождался утра. Однако никто не торопился открывать дверь и нести завтрак. Да чёрт с этим завтраком! Теперь уже Гилдерой не сомневался, что случился настоящий ужас. Дверь открылась только к обеду…

— Бедненькие, вы совсем оголодали, — сокрушалась Матильда, подкладывая кусочки побольше.

Алиса и Фрэнк безучастно копались в своих тарелках, послушно открывая рты, когда Матильда подносила к ним ложку. Так больше не могло продолжаться, и Гилдерой осторожно спросил.

— В Хогвартсе много жертв?

Матильда взглянула на него совершенно больным взглядом и разрыдалась. Она говорила, захлёбываясь слезами и глотая слова, но Гилдерою удалось разобрать, что ночью на Хогвартс было нападение войск Того-чьё-имя-нельзя-называть, и в бой вступили дети. «Столько жертв… столько жертв…» — повторяла она, а Гилдерой неожиданно для себя обрадовался, что грустный мальчик, приходивший к Алисе и Фрэнку, не только выжил, но и стал героем. «Он убил ту-самую-змею!» — шептала Матильда, трагически прикрывая глаза. Ей, наверное, не с кем было поделиться сплетнями, а Гилдерой оказался внимательным слушателем, потому что, в конце концов, Матильда утёрла лицо подолом своего белоснежного фартука и продолжила рассказ уже нормально.

— А ещё на нашем этаже лежит убийца Дамблдора. В той маленькой палате рядом с постом. Его хозяин натравил на него свою змею, и она вырвала ему горло. Многие говорят, что и поделом, а Агнес даже отказалась ухаживать за ним. А я не отказалась… — Матильда тяжело вздохнула: — Видел бы ты его… а он ведь тоже человек. Худой — кожа да кости. Нос торчит, а на лице ни кровинки… В чём только душа держится?!

Матильда докормила Алису и вытерла салфеткой её губы, после чего печально взглянула на Гилдероя:

— Ты меня прости, милый, но сегодня мы не будем писать с тобой автографы. Детишек много покалеченных. И не ко всем ещё родители добрались… и не ко всем пускают… я уж побегу, ладно?

Гилдерой только кивнул, а Матильда разулыбалась:

— Я всегда знала, что ты хороший человек. Ты же найдёшь, чем себя занять?

— Найду, — согласился он.

— Только, пожалуйста, не уходи никуда с этажа. Где я потом тебя искать буду?

Гилдерой не собирался признаваться, что он сам прекрасно находил дорогу обратно, а если иногда и лукавил, то только, чтобы Старшая целительница не ругала Матильду, потому что какой спрос с дурачка? Он прекрасно ориентировался на территории госпиталя, в котором ему предстояло провести остаток дней — такими, как он, очень ценились простые развлечения в виде новых пациентов, поэтому он решил обязательно посмотреть на убийцу этого Дамблдора. Мало ли? Вдруг тот решит сбежать?

***

Сначала Гилдерой обошёл всё своё отделение неизлечимо больных, и в животе заледенело, когда он увидел три новые палаты для укушенных оборотнями. Через полуприкрытые двери удалось разглядеть нескольких подростков и как минимум двух взрослых. Надо всё-таки было попросить Матильду подробнее рассказать о произошедшем. Она, пожалуй, единственная, кто мог удовлетворить его интерес. Все остальные работники госпиталя свято верили, что любая информация о происходящем вне больничных стен вредна и опасна для их пациентов. Гилдерой потряс головой, стараясь избавиться от мысли, что все целители на самом деле считали их безнадёжными. Все. Абсолютно безнадёжными.

Гилдерой и сам не заметил, как дошёл до поста, на котором сегодня никого не было. Ещё бы — столько новеньких. Он потёр глаза, не понимая, куда могла деться целая палата, но потом вспомнил про чары иллюзии, с которыми уже сталкивался, бродя по госпиталю. Не видно — не значит, что этого нет! Он, стараясь не шуметь, подошел к тому самому месту, где по воспоминаниям была дверь, и принялся усердно шарить по стене в поисках ручки. Ага! Вот и она. Гилдерой с усилием нажал на неё, и дверь с тихим скрипом открылась. При этом казалось, что стена так и осталось стеной. Зажмурившись, Гилдерой шагнул туда, где по его расчетам была дверь, больно стукнувшись боком о невидимую ручку.

Убийца Дамблдора и впрямь вызывал жалость. Худой, бледный, с окровавленными бинтами на шее, он, казалось, не просто умер, а будто бы над его телом долго глумились, не желая признавать, что смерть давно уже получила своё. Вроде бы Матильда рассказывала, что змея вырвала его горло. Гилдерой подошёл поближе, разглядывая вызывающе некрасивое лицо убийцы. Большой крючковатый нос, чёрные круги под глазами, грязные спутанные волосы, тонкие губы… если бы Матильда не сказала о его тёмном прошлом, Гилдерой догадался бы сам — лицо преступника невозможно спутать с лицом честного человека…

— Что вы здесь делаете?

Гилдерой резко повернулся и увидел неизвестного ему человека в красной мантии и с палочкой наперевес. Объяснять было слишком долго, и Гилдерой широко улыбнулся незнакомцу, стараясь выглядеть поглупее:

— Я всегда здесь играю. Ты пришёл поиграть со мной? Давай же…

Незнакомец презрительно прищурился, разглядывая шёлковую пижаму Гилдероя:

— Ты из этих?

Только что пальцем по виску не постучал. Однако Гилдерою такое было только на руку: он точно знал, что безоружный идиот не вызовет агрессии у человека, приставленного охранять убийцу — кем иначе мог быть незнакомец? — поэтому капризно надул губы:

— Я так не играю! Ты должен спрятаться под кровать и три раза прохрюкать, как петух.

Палочка, направленная в грудь Гилдероя, качнулась, а потом и вовсе беспомощно опустилась, потому что охранник согнулся от смеха пополам и действительно довольно захрюкал.

— Молодец, — похвалил Гилдерой. — Теперь громче.

Здоровый охранник уже почти рыдал от смеха. Ну и кто из них идиот? Гилдерой вполне мог сейчас отобрать у него палочку и проклясть, а тот так бы ничего и не понял.

— Гилдерой, лапушка, вот ты где!

Матильда уже спешила на помощь. Охранник вытер выступившие на глазах слёзы и серьёзно сказал:

— Заберите уже вашего пациента. Не положено.

— Конечно-конечно, — затараторила Матильда. — Он у нас очень любопытный. По всем этажам гуляет…

— Любопытный, — охранник нехорошо улыбнулся. — А может, он шпион?

— Скажите тоже! Он беспамятный совсем и на всю жизнь у нас прописался.

— Беспамятный, говорите?

— Абсолютно.

Матильда постучала по стене, а Гилдерою стало бесконечно горько за свою дурацкую жизнь. Вроде и живой, а вроде и крест на нём давно поставили. Не то чтобы он не привык, что при нём ведут такие разговоры, нет. Просто впервые подумалось о том, что с ним будет, когда Матильда умрёт — она же уже старая…

— Ну, идите уже. С миром. Я начальству не стану докладывать.

— И правильно! Зачем зря от дел отвлекать?

Матильда взяла Гилдероя за руку и вывела прочь из палаты. И никто не заметил, что убийца подглядывал за ними из-под опущенных ресниц. Хотя Гилдерою такое могло и привидеться.

Ночью Гилдерою не спалось. Слова Матильды про «всю жизнь» показались пророческими, и от этого стало тоскливо. Неужели он так и будет есть кашу на завтрак и завидовать Алисе и Фрэнку, когда их навещают? Всю жизнь? До самой смерти? Его же даже уже не лечат! Решили, что память повреждена безвозвратно, и махнули рукой. А он ведь ещё живой… и не очень старый. Наверное, если бы за него кто-нибудь мог поручиться, его бы даже отпустили домой… Надо бы спросить Матильду, так это или нет. Мир за стенами госпиталя пугал, но одновременно и привлекал со страшной силой. Гилдерой встал с кровати и бесшумно подошёл к окну. Кроме унылого серого дома, стоящего напротив, был виден кусочек неба, усыпанный звёздами, и показалось, что если на него смотреть чуть дольше, можно вспомнить… что-то из прежней жизни.

Голова разболелась так сильно, что Гилдерой решил отправиться на пост, чтобы у дежурного целителя попросить зелье. И от головной боли, и снотворного… ему больше не хотелось мечтать о несбыточном. Хватит! Агнес спала на посту, устроившись на стульях. Гилдерой ощутил укор совести за то, что хотел побеспокоить бедолагу после тяжёлого рабочего дня из-за таких пустяков. В конце концов, он что, не потерпит? Он уже собрался уйти, когда услышал тихий ритмичный стук, доносящийся из палаты убийцы. Любопытство взяло верх, и Гилдерой на цыпочках пробрался мимо Агнес. Когда он попытался нащупать дверную ручку, то его рука неожиданно не встретила никакого сопротивления. Проход был открыт.

В лунном свете Гилдерой отлично видел убийцу, который, держась одной дрожащей рукой за тумбочку, второй пытался дотянуться до графина с водой. Выходило у него просто ужасно. Ещё можно было сделать вид, что ничего не видел, и просто уйти…

— Погодите, сэр.

Убийца дернулся, и его рука сорвалась с тумбочки. Оставшись без опоры, он не просто упал, а грохнулся с кровати и затих. Проклятье! Неужели всё-таки умер? Гилдерой оглянулся, всё ещё надеясь, что Агнес, услышав грохот, придет и хотя бы уложит раненого на кровать. Однако несколько мучительных мгновений спустя, он понял, что Агнес не придёт, а он всё ещё может уйти… и сам стать убийцей.

Гилдерой подошёл к бесчувственному телу и с трудом поднял его, укладывая на кровати. Что дальше? Матильда обычно приводила пациентов в чувство, прикладывая к лицу мокрый платок. Правда, она ещё что-то нашёптывала…

Платок отыскался в кармане пижамы, и, смочив его водой из графина, Гилдерой накрыл лицо убийцы. Чёрт! Похоже, у него жар. Гилдерой принялся осторожно смачивать кожу, а когда дошёл до губ, то ему показалось, что они приоткрылись… нет! Не показалось. Убийца захватил край платка губами и принялся жадно сосать. Бедолага! Да он просто сильно хотел пить.

— Тш-ш…

Ему никогда не приходилось самому ухаживать за больными, но он насмотрелся, как это делала Матильда, после особо тяжёлых приступов Алисы. Гилдерой подтянул подушку и устроил на ней раненого так, чтобы верхняя часть тела оказалась приподнята. Тому, кажется, было очень больно, но он терпел, принимая помощь. Когда у его губ оказался стакан, он зажмурился, и Гилдерой смог разглядеть его слипшиеся от влаги ресницы. Повинуясь порыву, Гилдерой осторожно погладил бедолагу по плечу и снова прошептал:

— Тш-ш… всё хорошо.

Раненый осушил два стакана воды, прежде чем обмяк и позволил себя уложить для сна. Гилдерой укрыл его одеялом, подоткнув края, после чего не удержался и погладил по голове.

— Спи… всё будет хорошо.

Сейчас он и сам верил в это.

***