Читаем Осиное гнездо онлайн бесплатно

Еще каких-то десять лет тому назад все мы, представители среднего и особенно старшего поколения, жили тихо и скромно, никому не завидуя, вяло строили коммунизм и активно вооружались. Не только для защиты священных рубежей нашей Родины. В нас жила идея освобождения других народов и построения светлого будущего на всей планете, за что нас не только уважали, но и боялись, как чумы, а теперь, когда мы, волею судьбы, сами очутились в этом проклятом капитализме, — возмущению нет конца.

Разительный контраст между толстосумами, взяточниками, чиновниками, вовлеченными и погрязшими в коррупции по уши и простыми людьми мешает нам взглянуть на себя со стороны. Мы привыкли, чтобы о нас заботились. Нас отучили от самостоятельности. Мы не хотим видеть и признать, что продукция, созданная руками рабочих Германии, Франции, Италии лучше нашей, что богатство этих стран создано самим народом, а не правительством. И почему мы не можем сделать то же самое? Неужели мы хуже остальных?

Обвиняя во всех наших бедах наше правительство, мы забываем, что они, члены правительства, не инопланетяне, а выходцы из нашей среды, что какие мы сами, таково и наше правительство.

Главный герой этой книги Дискалюк — взяточник-толстосум, которого можно встретить везде на пост советском пространстве. Но огромный капитал, который он сколотил нечестным путем, не принес ему счастья. Мало того, он привел его к преждевременной гибели. Рисуя портрет главного героя и его сообщников, автор не мог обойтись без сатиры и юмора: Дискалюк — человек невысокой культуры с огромными возможностями и в этом он так похож на многих финансовых воротил-толстосумов, рассеянных по всему пост советскому пространству.

Среди героев книги есть и те, кто жил и хочет жить под опекой государства, чтоб о нем заботились, как это было при советской власти, не желая ударить палец о палец ради создания собственных материальных благ.

Инструктор Н-ского обкома партии Дискалюк, как только закончилось бюро, на котором первый секретарь обкома Бандровский огласил, что в Москве произошел переворот, КПСС распущена и наверняка будет запрещена, и вполне возможно, коммунистов начнут отлавливать и сажать за решетку, схватился за голову, запустив жирные пальцы в жидкие волосы и чтоб унять душевную боль, вырвал несколько пепельных волосинок. Поняв, что хуже уж и быть не может, он решительно поднялся, зажал свой дипломат под мышку и бросился к закрытой двери. У двери стоял милиционер по стойке смирно, но Дискалюк, не обращая на него внимание, как и раньше, рванул дверь на себя и очутился лицом к лицу еще с одним стражем порядка в гражданском костюме.

— Уже?! — воскликнул он, поднимая руки кверху. — За что? я только исполнитель воли партии, сам я зла никому не делал. Тогда уж всех разом.

Но работник КГБ сам испугался и сделал шаг в сторону.

— Проходите, пожалуйста, — сказал он, — прикладывая руку к пустой голове.

— Ну, слава Ленину, вернее слава Богу, — произнес Дискалюк, вобрав голову в плечи.

Спускаясь вниз через ступеньку по боковой лестнице, он выскочил на улицу и направился к своей машине, в которой сидел обнаглевший шофер с папиросой в зубах. Сейчас он тянул дешевую сигарету «Дымок» и загадочно улыбался.

— Ну, что, Дмитрий Алексеевич, дела не важны, да? Видимо, нам с вами придется искать работу в скором времени, не так ли? — ехидно спросил водитель, услышавший ошеломляющую новость по радио «Свобода».

— Открой боковое стекло, навонял тут, дышать нечем.

— Это можно, — сказал водитель и открыл обе двери машины «Волга». — Куда теперь поедем?

— Ко мне домой, срочно! Закрывай двери, заводи машину, дорога каждая минута. — Дискалюк достал платок из кармана брюк, приподнял шляпу и вытер лысый потный лоб. Он, как и раньше, сел на заднее сиденье, хорошо зная, что не только местные вожди, но и вожди более высокого ранга садятся за спиной своего шофера во избежание всяких непредвиденных случайностей и неожиданностей.

Водитель завел машину, но не тронулся с места, давая мотору прогреться. Сидя в развалку за рулем, он неторопливо повернул голову к своему шефу, чтобы посмотреть на его бледное лицо, шмыгающий нос и дрожащую нижнюю губу, и хитро улыбнулся.

— Не томи, времени мало, — буркнул шеф.

— Куда едем-то? в тартарары?

— Ко мне домой, а затем в Бычково.

— Я отвезу вас домой, а потом… мне бы где перекусить не мешало. Уже три часа дня, а я не завтракал.

— Согласен. Пятнадцать минут тебе хватит? В Бычкове в шесть часов вечера совещание председателей колхозов Раховского района, на котором я делаю доклад. Не опаздывай.

— Пять минут прибавьте, — нагло потребовал шофер.

— Пять, но не больше, — сдался шеф.

— Заводи мотор.

Как только шеф вышел из автомобиля и поплелся к своему подъезду, водитель захлопнул дверцу, нажал на газ до упора, и машина рванула с места, словно была изготовлена в стране загнивающего капитализма.

В четырех этажном доме, где жили и другие работники обкома партии, не было лифта, поэтому Митер (так звала жена Дмитрия Алексеевича) вынужден был подниматься по ступенькам лестницы вверх на третий этаж, хотя всякий раз он утешал себя, что поднимается к вершинам коммунизма. И теперь, по старой привычке, несмотря на то, что коммунизм, кажется, рухнул, он утешал себя той же мыслью. На лестничной площадке третьего этажа отдышался, а потом дважды нажал на кнопку звонка квартиры номер тридцать. Массивная дверь была оббита розовым дерматином под кожу. Другие двери на этом этаже выглядели гораздо скромнее, чем на квартире Митрия благодаря супруге Марии Петровны, прозванной обитателями дома Марунькой за ее писклявый голос и худосочность.

Дверь тридцатой квартиры тут же открылась и на пороге показалась маленькая худая женщина, мать троих детей, с заплаканными глазами и тут же повисла на шее мужа.

— Митрику, шо с нами будеть, я усьо по радиво слышала, какая беда случилася, упаси Бог! — щебетала она, скрестив руки у него на затылке и встала на свои худые ножки только тогда, когда муж внес ее в прихожую и захлопнул за собой входную дверь.

— Да, ситуация необычная. Нам только что на бюро объявили о самороспуске областного комитета партии, — сказал Митрик, тяжело вздыхая. — И главное, не сказали, куда нам деваться: в подполье уходить, али оружие брать в руки и штурмом идти на мировую демократию. Так, распустили нас, и мы теперь, как овцы без пастуха. Что дальше делать — ничего не ясно, никто ничего не знает. Я теперь похож на трехлетнего ребенка, брошенного родителями на безлюдном пустыре. Чтобы у меня не случился инфаркт — будь ты пока моим руководителем, давай мне указания, и я буду добросовестно все исполнять. Сможешь или нет? Будь моим лидером! Скажи, что мне сейчас делать?

— У нас есть монастырь, может, тебе туда податься?

— Да ты что, я ни одной молитвы не знаю. Да и анкета у меня какая, ты подумала об этом?

— Митрику, там анкеты никакой не надоть, не беспокойся, там только послушание. Переход из одной религии в другую на тебе не сильно скажется, заверяю тебя, а потом, глядишь, и я к тебе присоединюсь. Не упрямься. Ежели ты вручаешь мне командование над собой, то исполняй и никаких разговоров. Я скажу детям, что ты уехал на заработки в Швейцарию.

Дискалюк тяжело вздохнул, достал партийный билет из внутреннего кармана пиджака, развернул его, посмотрел на последний месяц уплаты членских взносов, захлопнул и поцеловал в голый лоб Ильича на обложке.

— Прощай, отец родной, — произнес он трагическим голосом, а затем обратился к жене: — Выброси этого коротышку в пылающий огонь, он теперь может принести нашей семье одни несчастья. Чего-то не хватало в фундаменте, который он заложил, и возведенное им гигантское здание рухнуло, кажись, на вечные времена.

— Что ж! вечная ему память, как говорится, — сказала Марунька, намереваясь бросить партийный билет с изображением Ильича в пылающий огонь.

— Давай, повременим с этим, а вдруг еще пригодится. А пока, какие будут указания, ибо время дорого? — спросил Митрий, доставая сигарету «БТ» болгарского производства. — Машина вот-вот должна подойти.

— Кажись до Мукачева всего сорок километров, попытай счастье, а вечерком позвони мне и скажи: говорит Митрополит ужгородский и мукачевский, я буду знать, что это ты. Давай я тебе соберу на дорожку сальца с чесноком, поешь вволю, потому как в монастыре сплошные посты: ни сала, ни мяса не дают, и я боюсь, что ты станешь худенький, как я. Ты чичас чижелый такой, как навалишься, я задыхаюсь под тобой…

— Не болтай глупости, не до этого теперь. Тут надо жисть спасать, а она в глупые ситуации углубляется, — сказал он ерзая в кресле и все же выдавливая скупую улыбку на жирном лице. — Я пока думаю укрыться в Бычкове у своих родителей. А если не у них, то на Дилку есть деревянный особнячок с рестораном на первом этаже, а наверху я комнатенку себе оттяпаю и там пересижу, а дальше видно будет. Будет день — будет пища, как говорится.

— Нет, нет, я не согласна. Знаем, чем все это кончится. Какая-нибудь сучка к тебе привяжется и будете вы там вдвоем поганиться ночи напролет. Я уже через два дня примчусь. Знаю я этот Дилок. Не один раз ты там пропадал. Ишь, куда потянуло! Лучше монастыря быть не может. Я очень ревнивая, учти. А ревность моя от любви. Не знаю, за что я тебя такого брюхатого люблю? Похудел бы в монастыре, был бы намного лучше и моложе бы выглядел. Послухайся меня — лучше будет, ей-богу лучше. Хошь, я тобе еще десяток яиц сварю и последнюю банку икры отдам, только иди в монастырь, — уговаривала Марунька своего знаменитого мужа и на последних словах веки у нее покраснели и увлажнились.

Она сидела на стуле напротив мужа и глядела ему в мигающие глаза, зная, что они не к добру у него мигают. Еще кажись Сталин не любил тех, у кого глаза бегали. И она, Марунька, это страх, как не любила.

— Да, я вижу: у тебя глаза бегают, значит, ты говоришь совсем не то, что думаешь. Ты говоришь одно, а думаешь другое, и мысли твои в Бычкове, на Дилку и ты уже видишь себя в обчестве какой-нибудь крали, ну скажи, что я не права? — прибавила она, положив свою худую руку ему на колено.

— Брысь, козявка! — не выдержал Дискалюк. — Тут дела мировой значимости, а она своим скудным умишком в болото мещанского быта погружается, да религиозный дурман мне пытается внушить. Да плевал я на твой монастырь. Там одни старухи болтаются и потом от них несет на три километра. А я… я еще за себя постою, я еще докажу, на что я способен, ты не думай. «Мы смело в бой пойдем, за власть советов», — запел он и тут же вскочил на ноги.

— Звиняй, Митрику, звиняй, я малость переборщила, больше такого не повторится. Оно, конечно, если разобраться… то тебя понять можно. И песню хорошую ты всегда поешь. Да, действительно бой лучше монастыря, это несомненно так, — лепетала Марунька, делая рот до ушей.

— К тому же в Мукачеве только женский монастырь, — сказал Митрий, — тебе бы туда не мешало, да дети еще не подросли. Поцелуй их за меня, скажи, папа вскоре объявится.

— Када ж ты появишься, дорогой?

— Это будет зависеть от обстановки. Не будет погони за коммунистами, значит, ждите меня. Я возвернусь и заявлю новым властям, что из членов партии вышел на добровольной основе, по велению сердца так сказать. А теперь давай чмокнемся напоследок. Извини, если тебя обижал. Пора мне, машина чай во дворе уже стоит меня дожидается.

— Уууу! родненький, прощевай, не забывай свою клушу Маруньку, потому как она никогда тебя не позабудет и всегда тебя, слепого, хромого, глухого, беззубого, в свои объятия примет и приголубит, да еще накормит, напоит и всем преданным телом прижмется.

Дмитрий Алексеевич спустился на первый этаж и к удивлению обнаружил, что машины нет. А должна была быть. Прошло уже около часа, а не пятнадцать минут, как он велел. Что-то случилось из ряда вон выходящее. Он хорошо знал своего водителя. Пусть он был с небольшими странностями, улыбался ни к селу ни к городу, но аккуратности ему не занимать. Он никогда не опаздывал раньше. Возможно машину арестовали. Дискалюк надел шляпу задом наперед, неестественно заломил ее, расстегнул рубашку от ворота до пупка и отпустил нижнюю челюсть, выдвинув немного язык. Хоть зеркала нигде поблизости и не было, но он был абсолютно уверен, что в таком виде его никто не узнает, ведь теперь он имел вид уличного забияки. Через каких-то сто метров автовокзал, еще времени достаточно, чтобы успеть на автобус следующий до Рахова.

Он не успел добежать до кассы и взять билет, как это делали все советские люди, а прямо ринулся на штурм автобуса, держа десятку в кулаке. Водитель стал грудью, но Дискалюк прошипел:

— Сдачи не надо. — И прошел вглубь автобуса, чтобы занять последнее место.

Никто его не узнал: ни водитель, ни пассажиры. И погони за ним не было. Убедившись в полной безопасности, он принял обычный вид и постепенно стал напускать на себя важность, предаваясь различным мыслям. «Гм, а водитель прикарманивает, билет мне не дал. Если бы я так сел еще неделю тому назад, ему бы туго пришлось этому водителю. Я бы дал команду и на него могли бы завести уголовное дело, или уволить с работы. Он ведь зарплату получает. Автобус-то государственный. Негоже обманывать государство. Но теперь-то все по-другому. Теперь все развалится и на развале этого мира нам снова придется все восстанавливать, как после семнадцатого года. Давайте, давайте, голубчики. А пока надо спасать шкуру, уйти в глубокое подполье. Дура моя Марунька. В такой трудный час своей ревностью меня мучить. И как я на ней женился, ума не приложу? Она, как женщина, уже давно ничего не стоит. Ну, какой мужик устоит от соблазна в этих условиях? Разве что импотент какой-нибудь. Мы с Борисовым давали жару. Интересно, где сейчас Валерка, что с ним? Небось в норке какой-нибудь сидит, а любовница ему толстолобиков жареных носит. Я в Бычкове все узнаю. Надо с ним повидаться, пообщаться, вчерашний день вспомнить. А банька какая была… всего две недели назад и девочки-мадьярочки. Эх, жизнь! Какие сюрпризы ты нам иногда преподносишь!» Мысли текли, как горный ручей после обильного дождя. И вот уже Мукачево — маленький прелестный городишко, знаменитый не только своими средневековыми замками, но и тем, что немного восточнее, на возвышенности, стоит многоэтажное белое здание, которое могло бы приносить ежегодные доходы, исчисляемые в миллионах долларов, если бы местные мукачевские варвары не разрушили, а затем не растащили внутреннюю начинку. Чем они руководствовались, — свободолюбивым духом, часто лишенным здравого смысла, или желанием доказать, что они свободные воинственные славяне, а не какие-нибудь кельты или аборигены Австралии?