Читаем Осиное гнездо онлайн бесплатно

День выдался ничем не примечательный, завтра и вспомнить-то будет нечего — ни плохого, ни хорошего. И вообще, в последнее время он начал тяготиться этой самой непримечательностью, мысленно представляя ее в виде этакого гигантского бежевого мусорного ведра, куда рано или поздно сметается едва ли не все. Непримечательность становится эталоном для сравнения с чем-то выдающимся, а потому выходит, что как бы ты ни старался в течение дня, вся эта суета абсолютно бессмысленна. Клеишь на стену километры обоев для того, чтобы потом глядеть только на одну-единственную фотографию в рамочке или картину.

За четыре квартала до своего дома Майк делится этим умозаключением с Чарис, выбрав, возможно, не лучший момент для серьезного разговора, если учесть скорость, на которой она предпочитает гонять, — просто у него невольно сорвалось с языка.

— Ты, наверное, прав, — бросает Чарис довольно равнодушно. — Но так уж заведено на свете, и ничего тут не попишешь. Нет, правда, он вовсе не пытается испортить ей настроение, ему лишь хочется кое в чем разобраться. У него ведь нет родителей, которые могли бы подсказать что-то дельное; впрочем, если бы они и имелись, все равно пришлось бы притворяться, будто он не нуждается в их поучениях. Разумеется, у него есть Лидия, но даже если она согласится, что выслушивать подобные рассуждения входит в круг ее домашних обязанностей — а так скорее всего и будет, — она и сама, судя по всему, еще до конца не разобралась. А как раз сейчас ему хотелось бы считать беспросветную обыденность везением, а не скучной нормой.

— Знаешь, что бы нам не помешало? — говорит Майк. — Какая-нибудь добротная неизлечимая болезнь. Или основательная катастрофа. Люди после них не терзаются никакими вопросами. Испытания хорошо прочищают мозги.

— Если не гробят совсем. — Она рассмеялась, а когда Чарис смеется, он всякий раз невольно присоединяется. Да, можно подумать, он не рискует смертельно, позволяя себя подвозить по крайней мере раз в день. — Ты определенно больной, — говорит ему Чарис.

— Наверное. И не в хорошем смысле этого слова.

Еще один перекресток, и через полквартала она подкатывает к обочине перед его домом. Одноэтажная постройка с пологой крышей, на лужайке — два чахлых деревца. Сколько ни старайся, трудно представить себе что-то более непримечательное. Он часто мысленно перебирает варианты жилищ, где бы ему хотелось обосноваться, — лишь бы не видеть перед глазами одну и ту же унылую картину — иногда это дворец, куда он возвращается после школы, в другой раз — тростниковая хижина на Таити или станция нью-йоркского метро, и он спускается глубоко под землю, чтобы стать одним из тамошних обитателей. Потом вдруг, хоть ему и ненавистно в этом признаваться, непримечательность перестает его отталкивать — по крайней мере, она предсказуема, она есть и всегда будет.

— Я могла бы зайти. Хочешь? — произносит Чарис. — У меня есть немного времени до начала работы.

Он качает головой, отчего становится больно. Физически больно.

— Дома Эван. — Правда, он не видит сквозь закрытые гаражные ворота, но входная дверь за москитной сеткой распахнута настежь — значит, дома кто-то есть. И не Лидия: она не возвращается так рано.

— Когда-нибудь мне все равно придется с ним познакомиться, если они с Лидией останутся вместе.

Но на самом деле она хочет сказать, пусть даже сама этого не сознает, «если мы с тобой останемся вместе». Вот такой ужас она подразумевает.

— Но только не сегодня, ладно? Пусть это произойдет в присутствии Лидии. Без нее Эван покажется тебе уж совсем странным.

— Хочешь знать, что я обо всем этом думаю? Ты только потому все время увиливаешь, что он никак не становится таким, каким ты его описываешь.

Она по-своему бесстрашна, эта Чарис. Можно подумать, что-то сошло с небес и не оставляющим сомнения голосом заявило, что отныне ей всегда будет сопутствовать везение. Что она будет нравиться, что волосы ее всегда будут без усилий виться, обрамляя личико веселыми кудряшками, что она всегда, в любом тесте будет набирать девяносто очков, а то и выше, что на светофорах зеленый будет гореть чуть дольше специально для нее. Трудно представить, каково это — идти по жизни с такой уверенностью.

Хотя, конечно, Эван не поддается никакому описанию. А потом Майку хотелось бы самому сначала разобраться, что он за тип, прежде чем Чарис возьмется за дело и расщелкает как орехи все его неврозы, благодаря вечерним курсам психологии, куда, кстати, ей предстоит отправиться через несколько часов.

Они целуются, после чего он берет свой рюкзак с книгами, перекладывает на колени и нажимает дверную ручку.

— Ты красавчик, — говорит она ему. Эти слова она обычно произносит вместо «я люблю тебя». Поначалу они его раздражали, он считал, что так она от него отделывается, тонко намекая на свою независимость, — по ее мнению, выходило, будто он по-прежнему будет красив, независимо от того, перестанет она его любить или нет. «Я уезжаю с другим парнем на Таити, буду жить там в тростниковой хижине на пляже… и не забывай, что ты красавчик». В последнее время, однако, ему кажется, что в этой фразе скрыто больше смысла, чем он поначалу думал: все-таки он ни разу не слышал, чтобы она говорила это кому-то другому. Возможно, на самом деле она имеет в виду, что никогда не полюбит то, что считает уродливым, или не откажется от противоположности уродству.

Он выходит из машины, и Чарис уезжает, с ревом несется по улице, пока он смотрит ей вслед. Заворачивая за угол, она высовывает руку из окна и машет ему. Чарис. Некоторые парни в школе уже разобрались, на что они западают. Для одних важны ноги. Для других — попки. Третьи смотрят только на грудь. «Чарис», — в стотысячный раз со вкусом произносит Майк, и у него закрадывается подозрение, не извращенец ли он какой-то, раз запал на имя. Еще не видя девушки, он прошел бы тысячу миль, лишь бы познакомиться с той, которую зовут Чарис.

Подойдя к дому, он замечает несколько колючих темных тварей, лениво жужжащих под свесом крыши. Он задерживается на секунду у двери, чтобы понаблюдать за ними, еще несколько насекомых ползают по серому странному комку, прилепленному к стене под самой крышей: осы и их гнездо. Почему они всегда устраивают себе жилище на самом видном месте, в нескольких футах от дверей, где и не хочешь, а все равно их заметишь? Нет, чтобы выбрать укромный уголок, например, прилепили бы свое гнездо на стене, выходящей к соседям, и все жили бы себе преспокойненько — и кто ходит, и кто жужжит. Так ведь нет, обязательно нужно гнездиться там, где весь рой обречен.

Теперь ему придется идти покупать какой-нибудь баллончик, плюющийся химической гадостью, и поливать их этим ядом. Вся крошечная цивилизация ос будет истреблена только потому, что они понятия не имеют о компромиссе. Такая работенка скорее подошла бы Эвану, другой на его месте счел бы ее просто своим долгом. Но нет, Эван не убивает насекомых. Точно так, как не выбивает ковров. Пока светит солнце, Эван вообще ничего полезного не делает.

Майк заходит в дом, нарочно громко хлопнув москитной дверной рамой, чтобы Эван наверняка его услышал. Самый большой кошмар для Майка — вернуться однажды домой и застать Эвана за тем, как он играет сам с собой. Лучше быть осой в гнезде в день уничтожения, чем пережить подобное потрясение. Нет, правда, после такого шока ничего другого не останется, как уйти из дома, а если в чем Майк и уверен, то в том, что других домов у него нет.

Он даже не уверен, делают ли такое парни в возрасте Эвана, но безопаснее предположить, что вероятность все-таки существует. Эвану сорок или сорок один, где-то так. Поэтому, с одной стороны, ха-ха, зачем бы им это делать, если у них есть женщины — у Эвана, к примеру, есть Лидия. Но с другой — трудно вообразить, что однажды проснешься и поймешь: к прежним привычкам возврата нет.

Бросив рюкзак на кухне и вынув из холодильника бутылку с соком гуавы, Майк не спеша отправляется в общую комнату, хотя ему всегда казалось, что ее следует называть как-то иначе, придумать запасное имя для тех домов, где ничего «общего» нет. Он идет на звук музыки — это Эван слушает музыкальный центр, как делает всегда во время простоя. Джаз, вечный джаз. Если бы этот тип задумал убить Майка, все, что ему бы потребовалось, — врубить рэп или металл, когда Майк возвращается из школы. Раз — и готово, мгновенный разрыв сердца.

Но на это рассчитывать не приходится, Эван должен погрузиться в джаз, словно пакетик с чаем в стакан кипятка, прежде чем отправляться на окраину города, в какой-то клуб, где он играет почти все вечера. При чем тут разрывание бумаги, Майк понятия не имеет, но Эван просто сидит на краешке кресла и рвет бумагу: рекламные брошюры, каталоги, старые газеты — все, что ему под руку попадется.

— Как в школе? — спрашивает он.

— Клево, — отвечает Майк просто для того, чтобы внести ноту разнообразия. Каждый день он говорит «нормально», нужно же когда-то становиться менее предсказуемым.

Эван, видимо, не замечает отступления от заведенного порядка, целиком погруженный в свое дело. Он не рвет бумагу в мелкие клочки. Он действует методично и тщательно — лишь тонкие длинные полоски, отрываемые медленно, чтобы производить побольше шума. Только после того, как полоска полностью оторвана, она планирует на пол, засыпанный целым ворохом бумаги. Эта новая грань проявилась в цельной натуре Эвана две или три недели тому назад. Видимо, он проснулся однажды днем и решил, что с этой минуты он заменит собой типографскую гильотину.

Майк едва выдерживает всю эту возню с бумагой, тут любому впору свихнуться, впрочем, если хорошенько подумать, нормальный человек вряд ли пристрастится к такому занятию. Насколько ему известно, Лидия не подозревает, чем занимается днем ее дружок.

Возможно, это какое-то таинственное упражнение для ловкости пальцев, известное только джазовым музыкантам. До встречи с Эваном Майк ни разу не видел того, чтобы все тело было подчинено рукам. Все остальное в Эване — и худые ноги, и узкие плечики, и остриженные чуть ли не до корней волосы, и маленькие круглые очочки — служило лишь подспорьем для его рук. При знакомстве с ним, даже без обмена рукопожатиями, все равно через минуту-другую люди начинали глазеть на его руки — удивительно большие для такого тщедушного тельца, но не толстые и напрочь лишенные неуклюжести. Сравнивать руки Эвана с другими руками — все равно что сравнивать лебедей с утками.

Если мужчины западают кто на ножки, кто на попки, то наверняка должны быть женщины, которые западают на руки, и Лидия, наверное, одна из них.

— Давно хочу тебя спросить, но все как-то не получалось, — подняв глаза, говорит Эван. — Ты не против? — Он словно делает паузу в ожидании, что Майк ответит «против», уйдет из комнаты, заткнет себе уши или выкинет какой-нибудь другой номер. — До того как я к вам переехал, Лидия поинтересовалась твоим мнением?

— Да я теперь и не помню точно. — Как давно они встречаются в общей комнате? Пять-шесть месяцев, наверное. Сейчас жара и духота, а когда Эван переехал, был холод и дождь. — Скорее всего, она просто поставила меня в известность, и все дела. — Через несколько секунд он почувствовал потребность добавить: — Хотя она не стервозничала или другое чего.

На лице Эвана появляется нечто вроде улыбки, но он дарит ее ровненькой полоске бумаги, над которой сейчас трудится.

— Да, конечно… в чем-чем, а в стервозности ее не обвинишь. Нужно иметь доброе сердце, чтобы, как она, принимать участие во всех бродягах.

Майк не собирается с этим спорить и заранее предвидит следующий вопрос: Эвана интересует, каков был бы приговор, если бы Лидия предоставила Майку шанс сказать: «Нет, оставь этого парня, где нашла, пусть себе играет в своем джаз-клубе». Майку хотелось бы честно ответить на его вопрос: «Валяй, Лидия, приведи в дом еще двоих или троих. Кто знает, вдруг они составят бригаду по разрыванию бумаги». Но нельзя так говорить, когда знаешь, что жить под этой крышей у тебя не больше прав, чем у Эвана.

Если честно, отношения Майка с последним парнем Лидии с самого начала отличались беззлобной терпимостью, словно в доме поселился не Эван, а малосимпатичная дворняга. Приласкать такую не хочется, а она в свою очередь не стремится тебя укусить, поэтому большую часть времени они друг друга просто не замечают.