Читаем Ошибка Прокруста (СИ) онлайн бесплатно

По дороге из Мегары в Афины, неподалеку от местечка под названием Элевзин, глубокая пропасть узким кинжалом рассекала путь, заставляя делать большую петлю, возвращаясь обратно, почти к тому же месту от которого она отвернула, но уже по другую сторону пропасти. В этом месте дорога упиралась в невысокую, но весьма неприятную для путника гору, по имени Черный Зуб, которая отнимала много времени на перевал по причине очень плохой горной тропы.

В ночлежном доме, на расстоянии дневного перехода от этой горы, одинокого путника предупреждали о предстоящих сложностях пути и настоятельно советовали перевалить через гору до захода солнца и ни при каких обстоятельствах не оставаться на ночлег у ее подножия.

На вопрос путника о причине такой предосторожности он с ужасом узнавал, что это то самое место, где якобы промышляет злодей и разбойник Прокруст. Услышав это имя путник совершенно терял присутствие духа. Никто из тех, кто пропал в этом местечке, не возвратился обратно, но молва людская говорила, что имя этого злодея принес одному мудрому мужу в Элевзине говорящий ворон. С тех пор, стала гора символом беды и смерти. Несколько раз небольшие отряды добровольцев из Элевзина, делали вылазки к Черному Зубу в попытке поймать и покарать негодяя, но все они оказались тщетны.

Тогда решили неподалеку от горы поставить ночлежный дом, чтобы путники могли засветло перевалить эту злосчастную гору. Но и эта затея не принесла доброго плода.

Одинокие путники, вновь и вновь продолжали пропадать.

В том месте, где дорога обогнув пропасть упиралась в гору предлагая путнику сделать привал, у края тропы, у самой пропасти лежал огромный камень высотой с человеческий рост. Усталый и невнимательный путник проходя мимо, даже не замечал, что в этом месте, узкая, еле заметная тропка, обогнув камень уходила вниз по склону горы, сползая к самому краю обрыва и упиралась в небольшой уступ у которого был вход в пещеру.

Так уж устроили боги и мать природа, что вся гора была лысой, а склон по которому спускалась тропа и сам уступ были укрыты от посторонних глаз густо поросшим кустарником и деревьями. Прячась от палящего солнца Эллады, в тени горы, они густой листвой укрывали того, кто наводил страх и ужас на одиноких путников.

У самого входа в пещеру, на плоском камне сидел довольно крупный мужчина и выстругивал ножом деревянную ложку. Рядом у входа в пещеру, прикованный цепью к скале, лежал огромный красавец пес. У него была блестящая как перо ворона, черно-сизая шерсть. Пес смирно лежал на прохладном камне в тени дерева и внимательно смотрел как его хозяин строгает палку. Хозяин был смуглым, крепким и высоким. Густая, косматая борода рыжего цвета сплеталась с копной волос, пряча глаза и рот. Только крупный нос торчащий из рыжих косм выдавал в нем эллина. На нем был добротный хитон и сандалии, как будто бы это был житель большого полиса, а не пещерный отшельник.

Солнце перевалило за гору, опаляя невыносимой жарой обратный склон горы, а уступ на котором сидел мужчина и собака погрузился в приятную прохладу.

- Благословенное место - густо и утробно произнес Прокруст, - Истинно благословенное, ты как считаешь Гарб?

Гарб, так звали собаку, отозвался утвердительным, коротким звуком и в знак согласия повалился на бок, вытянувшись всем телом на живительной каменной прохладе. Гарб безумно любил своего хозяина, всей своей собачьей любовью и верностью и ему очень нравилось, что он с ним разговаривает, потому что там, откуда они сбежали с хозяином, ему каждый день доставалось палкой от злой, старой хозяйки дома. Гарб был тогда годовалым щенком, но хорошо помнил, что и его хозяину постоянно доставалось от мегеры. Гарб поднял голову и посмотрел на хозяина. Прокруст отложил в сторону нож и деревяшку и снял сандалии.

- Снова ноют старые шрамы - засопел Прокруст, потирая руками лодыжки.

От самых ступней и до колен, его ноги были покрыты мелкими и крупными шрамами и огрубевшими язвами, следами многолетних побоев старой мачехи. В отличие от Гарба, Прокруста били наотмашь. За все... За любую оплошность или провинность мачеха била тогда еще юношу по ногам, всем, что попадало ей под руку. Норовила попасть по голени, там, где больнее всего. В зависимости от тяжести провинности, Прокруст отделывался либо синяком, либо серьезной раной. Бывало они вместе с Гарбом, на пару зализывали раны, только собаку не били с такой жестокостью как его. Долгое время снося побои, он пытался приладиться к новой жизни. Внезапно умершая мать, оставила его с отцом, который спустя пару месяцев привел в дом женщину, которая превратила его жизнь в царство Аида.

- Помнишь ли Гарб, как мы бежали из Элевзина? - спросил Прокруст у пса, продолжая растирать бугристые голени.

- Уаффф - ответил пес.

В тот день еще с утра, Дамаста (так его звали на самом деле), тяжко покалечили за перевернутую им амфору вина. В доме готовились к празднику Осхофории и пролитое Дамастом вино, которое приготовили в дар Дионису, оказалось в глазах свирепой мачехи столь кощунственным преступлением, что она схватила не палку, не кочергу и не мотыгу, в ее руке оказался большой садовый серп для обрубания засохших ветвей с оливковых деревьев. Даже в женских руках это было грозное оружие, способное отсечь и руку и даже голову. Чудом увернувшись Дамаст избежал отсеченной ноги, но все же кончик серпа полоснул его по икре, развалив плоть огромной раной. В тот момент он понял, что ему больше не жить в этом доме, поскольку его рано или поздно убьют. Он бежал сквозь виноградники и оливковые рощи и укрывшись в узкой расщелине пытался стянуть развалившуюся рану одним старым, испытанным на войнах способом, который он услышал когда-то от одного воина. О том, чтобы вернуться домой не могло быть и речи, праздник шел своим чередом, а Дамаст стянув икру веревкой и склеив ее можжевеловой смолой, приходил в себя.

Успокоившись, он понял, что поторопился сразу уйти из дома, поскольку при нем ничего не было. Уйти из дома без ножа, воды и хлеба, было равносильно тому, чтобы сразу броситься со скалы. Дамаст решил дождаться ночи и незаметно пробравшись в дом, взять необходимые вещи. Выждав, когда Орион перевалит свой ночной зенит, хромая на одну ногу, Дамаст направился к дому. Чуткий Гарб услышав шаги навострил уши, но когда узнал в незваном госте своего любимого хозяина, кинулся ласкаться к нему.

- Про тебя я забыл Гарб - произнес юноша, гладя собаку, - Пожалуй возьму тебя с собой.

Осторожно пробравшись в дом, он прошел в кладовую и в первую попавшуюся корзинку стал складывать продукты - хлеб, масло, твердый сыр. Оставалось захватить с собой нож и какой-нибудь инструмент. Выйдя на задний двор он увидел остатки пиршества, неубранную посуду, объедки у лож. Светила полная луна и было хорошо видно вокруг. Дамаст огляделся и обнаружил рядом с собой, прислоненным к стене, тот самый серп, которым сегодня его чуть не лишили ноги.

Дамаст взял его в руки и посмотрел на кривой клинок.

- За сиюминутным порывом ярости, чья-то жизнь - подумал он и решил взять серп с собой.

Возвращаться обратно через дом, рискуя столкнуться с мачехой Дамаст не желал, тем более нужды в этом не было, поскольку все необходимое он собрал. И он решил немедля уйти, забрав с собой пса. Взяв в одну руку корзинку с продуктами и водой, а в другую серп, он стал аккуратно пробираться между лож, на которых еще недавно гулял праздник, как вдруг встал словно каменное изваяние.

На одной из лож, прямо перед собой он увидел спящую мачеху, которая изрядно набравшись молодого вина, заснула прямо под открытым небом. В первое мгновение от неожиданности Дамаст замер не дыша, уверенный, что весь его план рухнул и что вот сейчас она встанет и схватив опять какую-нибудь кочергу будет бить его по ногам.

Но она продолжала спать. Переведя дух, Дамаст решил тихонько обойти ее, как взгляд его упал на свисающие с ложа голые лодыжки мачехи. В свете луны они показались ему гладкими и блестящими, словно высеченные из мрамора ноги Афродиты. Он опустил взгляд на свои, испещренные язвами и шрамами голени и словно черным наваждением накрыло Дамаста ненависть и ярость. Он стоял перед ней, спящей и беззащитной, держа в ладони огромный серп, а роковая неизбежность уже заносила над его головой изогнутый полумесяцем клинок. В этот момент он не помнил себя, жажду мести как неудержимый ничем кратер вулкана исторгла из себя душа, сдавленная унижением и болью. В лунном свете блеснул клинок и наземь упали две отсеченные ступни.

Дальше все было словно в тумане. В памяти обрывками всплывало их бегство с Гарбом. Знакомая уже расщелина, где их быстро нашли. Тогда, только благодаря чуткому Гарбу им вовремя удалось уйти. Долгие, мучительные и полуголодные скитания, в которых снова собака выручала своего хозяина, принося в зубах мелкую живность.

Спустя какое-то время, уже отчаявшись найти уединенное место, случилось чудо. Как-то раз преследуя очередную зверушку, Гарб оказался на той самой тропе у подножия Черного Зуба. Загнав ее в пещеру, Гарб придушил добычу и довольный собой, стал звать хозяина оглашая пещеру лаем. Переживая за собаку Дамасту пришлось обогнуть камень у дороги и спустившись вниз по тропе он нашел там и своего пса и сокрытое от чужих глаз место, где можно было преклонить отчаявшуюся голову. Так они с Гарбом волею судеб стали отшельниками.

Спустя время, успокоившись и придя в себя Дамаст раскаялся в содеянном, поскольку душа его была от природы добра и светла. Отчего проведение толкнуло его на кривую дорожку, он не смог найти ответа. Он совершил акт мести поддавшись животной стороне души. Судьбы человеческие, сложное веретено сплетенных событий, распутать которые зачастую уже не возможно. Оказавшись изгоем и отшельником Дамаст встал на тропу разбойничества даже не ведая еще об этом. Злой рок упорно увлекал его за собой, мыслями о легкой наживе и когда последняя душевная оборона пала, демоны овладели его мыслями.

По ночам терзаемый бессонницей он ходил по сумрачной пещере едва озаренной багровым светом очага. Как жестокий наездник решивший загнать скакуна, его сознание истязали неотвязные думы. Нога так и осталась хромой и при всей своей физической силе Дамаст понимал, что застать врасплох и поймать одинокого путника у него вряд ли получится. Хуже того, первая же вырвавшаяся из его объятий жертва, тут же разнесет по округе весть о нем. Тогда явятся вооруженные люди и всему конец. Нужно было как-то заманить путника к себе под любым предлогом, посулив ему теплый ночлег и вкусный ужин. И тогда он придумал рассыпать камни на горной тропе, а встреченному у большого валуна путнику, указывая на них, говорить, что случилась осыпь, тропа вся покрыта острыми камнями и что засветло ему никак не перевалить через Черный Зуб. Ночь застигнет его в пути, а это крайне опасно. Расстроенному путнику оставалось, лишь намекнуть на теплый ночлег и ужин и он сам следовал в пещеру Дамаста.

И вот когда план окончательно созрел в косматой голове Дамаста, он вышел на охоту. Самое начало его замысла чуть не вышло ему боком. Вместо одинокого путника он чуть не столкнулся с отрядом вооруженных воинов направлявшихся в Афины. Еле унеся свои многострадальные ноги, оставшись незамеченным, Дамаст понял, что нужно быть внимательней и осторожней. Он соорудил себе наблюдательный пункт меж двух больших кустов можжевельника и укрывшись наблюдал за дорогой, на противоположной стороне пропасти. Расстояние было достаточно большое, но на фоне голых скал идущий человек был хорошо виден. Через какое-то время Дамаст с удивлением для себя обнаружил, что одинокие путники стараются примкнуть к какой-нибудь группе людей для безопасного пути и что их не так уж и много. Частенько бывало, что намеченная жертва оказывалась нищим или стариком, у которых нечем было поживиться.

Но наконец терпеливое ожидание послало Дамасту первую жертву. Когда он увидел кто идет к нему в сети, он так разволновался, что сбиваясь и запинаясь, с трудом объяснил страннику, почему ему не стоит дальше продолжать путь, а лучше согласиться на его радушный приют. Это был молодой, красивый юноша который направлялся в соседний полис на состязания. С собой у него были большая котомка с продуктами и кибисис(кошелек) на поясе.

Еще на подходе к пещере Дамаста охватил неудержимый страх и трепет пред одной лишь мыслью, что он задумал сотворить. Он поклялся никогда даже не мыслить о том, чтобы кого-нибудь грабить и убивать.

- Лучше пусть я умру с голода, нежели погублю чью-либо жизнь - думал про себя Дамаст.

Приняв мысленно это решение, ему стало легче и он стал с радостью потчевать гостя тем, что заготовил загодя, не думая, что будет вкушать сам на следующий день. Дамаст вдруг осознал, что творить добро настолько же слаще и радостней злодеяний, как мед слаще желчи. Душа его стосковалась по человеческому общению, добрая беседа стала врачевать тяжелую рану изгоя, превратив его в простого отшельника.

- Можно жить отшельником и не творить зла - осенила вдруг Дамаста светлая мысль.

Бремя голодной смерти как-то померкло и на душе стало легко и радостно. Проведя вечер со своим новым знакомым за беседой о жизни полиса, Дамаст стал готовить ложе для гостя. В пещере было одно ложе для него, а другое для Гарба, который спал неподалеку от своего хозяина, на деревянном настиле, положенном на два больших камня.

И хотя Гарб был псом довольно крупным, но для человека этот настил оказался короток.

Вытянувшись на предложенном ему ложе, юноша сам того не ведая, в то же мгновение решил свою судьбу.

Как той лунной ночью, когда Дамаст увидел свисающие с ложа ступни своей жестокой мачехи, так и теперь в полумраке пещеры пред его взором оказались голые, незащищенные ноги, свисающие почему-то как и прежде с ложа.

- Я ведь отсек вас - прохрипел Дамаст, - А вы снова отросли, словно гидры!

Вся та радость облегченной души, с которой свалился плен злых демонов, рухнул под натиском животного страха и безумия, которое в мгновение ока овладело Дамастом. Трясясь в горячке, он схватил свой садовый серп и вложив в удар всю ярость нахлынувшую на него, разом отсек обе ноги своего гостя.

Спящие птицы с шумом и криком разлетелись кто куда, от внезапного вопля ухнувшего из пещеры в пропасть и отразившись обратно разлетевшегося по окрестности. Одинокий путник застигнутый ночью в дороге вжался в камни в каком-то священном страхе пред леденящим душу голосом самой бездны.