Читаем Ошибка исправлена онлайн бесплатно

Время близилось к вечеру, но солнце продолжало ярко светить. Было тепло. По улицам прогуливались, оживленно беседуя, празднично одетые люди. Слышался смех. Из репродуктора, установленного на крыше дома, доносилась музыка.

Через улицы были перекинуты гирлянды разноцветных лампочек. На столбах трепетали флажки. К стенам домов прикреплены транспаранты.

Набухшие почки на качающихся ветках, казалось, приветствовали прохожих.

Двухэтажное здание милиции также выглядело празднично. На фасаде лозунг: «Да здравствует 1 Мая!»

В дежурной комнате за шахматами сидели два сотрудника милиции.

— Не торопись! Не торопись! Подумай лучше!

— А что тут думать? Обмен есть обмен!

— Но это разве обмен? Ты берешь мою пешку, а я, кроме твоей пешки, беру еще коня или ладью.

— Ах ты, черт! И правда!

— Вот то-то и оно-то! Ход противника нужно предугадывать! Эх, ты! Молодо-зелено! Спешишь, а спешка, сам знаешь, пользы не приносит.

При этих словах дежурный отделения милиции старший лейтенант Федосеев поставил снова свою пешку, снятую противником, на шахматную доску, сдвинув пешку партнера на прежнее место.

Его напарник, оперуполномоченный лейтенант Голутвин, смущенно потер лоб и, вздохнув, молча стал изучать положение фигур на доске.

В тот момент, когда Голутвин уже протянул было руку к коню, чтобы сделать очередной ход, дверь открылась, и на пороге появились два запыхавшихся мальчика. Один из них, одетый в опрятную школьную форму с пионерским галстуком, держал за руку другого, как видно, своего брата-дошкольника, одетого в матроску. Они подошли к барьеру, который делил комнату на две части.

— Что скажете, ребята? — спросил Голутвин, вставая и подходя к барьеру. Лейтенант был высокого роста. Китель красиво облегал его стройную фигуру. Услышав спокойный, дружелюбный голос работника милиции, старший мальчик оправился от легкого смущения. Глянув на Голутвина и еще не отдышавшись, он прерывающимся голосом заговорил:

— Там двое дяденек спрятали пиджак! Около нашей школы! Они украли его!

— Не торопись, не торопись! Как тебя зовут, мальчик? — спросил лейтенант, бросая взгляд на Федосеева. — Юра? Ну-ка расскажи, Юра, с самого начала. Какой пиджак? Какие дяденьки?

— Я их не знаю! Они несли пиджак! А потом зашли на стройку рядом с нашей школой! А когда вышли, пиджака у них не было!

— Это рядом с какой школой?

— Рядом с тридцать третьей!

— А почему ты думаешь, что они украли пиджак?

— Так они же его тайком несли! И еще назад все оглядывались, как все равно думали, что за ними следят.

— Как тайком?

— Ну, тот дяденька, который в черном костюме был, этот пиджак под свой прятал и нес вот так.

Юра отпустил руку малыша, который, посапывая, молча слушал разговор. Затем, сунув себе под гимнастерку кулак, прикрыл его краем рубашки. При этом Юра бросил взгляд сначала на Голутвина, потом на Федосеева, как бы проверяя, поняли они или нет.

Голутвин повернулся к Федосееву, молча слушавшему разговор.

— Сегодня праздник, и работы на стройке не ведутся, — сказал Голутвин. — Я схожу, Михаил Федорович, с ребятами, посмотрю, что там, а ты доложи пока об этом начальнику. Он только что прошел к себе.

Федосеев слегка кивнул головой.

— А потом доиграем партию!

Федосеев опять в знак согласия сделал легкий кивок. Голутвин с мальчиками вышел на улицу.

— А кто тебя, Юра, послал в милицию?

— Никто! Я сам сказал Никифору Пантелеевичу, что сбегаю!

— Какому Никифору Пантелеевичу?

— А дедушке, который в нашей школе живет. Мы с Вовиком, когда увидели, что пиджак понесли на стройку, побежали домой сказать. Смотрим, во дворе школы сидит Никифор Пантелеевич и разговаривает с тетей Тосей. Она еще в красном халате ходит. Ну мы тогда домой не пошли, а сначала к дедушке. Он сказал, что нужно в милицию заявить, Я и побежал вот с Вовиком, — Юра кивнул на малыша.

Голутвин положил руку на голову Вовы, прикрыв хохолок на макушке. Нагнувшись к нему, лейтенант, широко улыбаясь, спросил:

— Ты, значит, тоже все видел?

Малыш засопел сильнее и покосился на брата.

— Видел.

— Молодец!

Глянув вперед, Голутвин обратил внимание на то, что из ворот школы, стоявшей в конце квартала, вышли старик и женщина.

Старик опирался на палку. На голове у него была широкая, как сковорода, кепка с большим козырьком. Он что-то говорил женщине, и его пышные усы при этом шевелились, как живые. Женщина в штапельном домашнем халате красного цвета с большими желтыми розами лузгала семечки и часто бросала взгляды на старика. Пройдя немного, они остановились у полуоткрытых ворот, ведущих на стройку кирпичного дома с большими проемами окон, и стали заглядывать во двор.

«Очевидно, это и есть дедушка Никифор Пантелеевич с тетей Тосей», — подумал Голутвин.

— Вот дедушка и тетя, — подтвердил его мысль Юра.

Подойдя к ним, Голутвин поздоровался.

— Что тут у вас произошло? — спросил он.

Женщина, поджав тонкие бледные губы, перестала лузгать семечки. Ее маленькие черные глазки, глубоко сидящие под узкими бровями, смотрели с любопытством. Судя по выражению лица, она и не думала отвечать на вопрос лейтенанта. Никифор Пантелеевич, назвав себя Сапрыкиным, отвел в сторону левую руку и пожал плечами.

— Трудно сказать. Сами пока не знаем. Вот тут, на стройке, по словам Юры, — старик глянул на Юру, — какие-то парни пиджак ворованный спрятали.

Он ткнул палкой в сторону строящегося дома. Голутвин глянул через полуоткрытые ворота на стройку. Стены здания были выложены до второго этажа. Возле здания лежали кирпичи, стояли металлические ящики, замазанные цементом. Рядом со стройкой высилось пятиэтажное здание школы. Стройка была отгорожена от школы высоким забором.

— Ну-ка, Юра, сбегай вон за те сараи да посмотри, не видно ли там этих дяденек, — лейтенант указал на сарайчики, прилепившиеся друг к другу недалеко от стройки.

Юра стремглав бросился к сараям. Вовик, поминутно оглядываясь на лейтенанта, молча засеменил следом.

— Давайте подойдем ближе к стройке, — сказал Голутвин, обращаясь к Сапрыкину и женщине.

Они пошли друг за другом в полуоткрытые ворота. В это время из-за сараев появился Юра.

— Нет их там! — крикнул он.

— Что ж, ладно! Тогда поищем пиджак!

Все скрылись в недостроенном здании. Следом за взрослыми в помещение прошмыгнули и Юра с Вовой.

Через некоторое время из здания, откуда-то снизу, послышался радостный голос Юры.

— Нашел! Нашел! Идите сюда, он здесь!

Вскоре все спустились вниз. Юра передал Голутвину серый, испачканный в пыль и известь, пиджак, который тот ощупал и осмотрел со всех сторон. В карманах ничего не оказалось.

— Ничего! Абсолютно ничего! — разочарованно протянул он, встряхивая пиджак.

— Хорошо, что пиджак нашли! — заметил Сапрыкин. — Молодец, Юра!

Радостное лицо мальчика покраснело от смущения.

— Вот что, Юра! — повернулся к мальчику лейтенант. — Все, что ты видел, ты еще раз расскажешь мне. Но это нужно сделать в присутствии учительницы. А где ее сейчас найдешь в праздник? Я тебя вызову, когда договорюсь с директором школы. А вас, товарищи, — обратился Голутвин к Сапрыкину и его спутнице, — попрошу послезавтра зайти ко мне в милицию. Моя фамилия Голутвин.

Попрощавшись, оперуполномоченный пошел в отделение милиции.

«Вот тебе и праздник, — подумал он. — Кто-то празднует, а кто-то, похоже, кражи совершает. Портят только настроение людям».

Бросив на ходу Федосееву: «Я сейчас!», прошел в кабинет начальника.

— Разрешите доложить, товарищ капитан! — обратился Голутвин к начальнику отделения милиции. — Двое неустановленных граждан спрятали в подвале строящегося детского сада пиджак и скрылись. Пиджак обнаружен и изъят!

Капитан Лукашев поднял на Голутвина глаза и отодвинул на край стола бумаги, лежавшие перед ним. Только волосы с проседью, гладко зачесанные назад, свидетельствовали о том, что начальник милиции не молод. Однако его волевое лицо, почти без морщин, с плотно сжатыми губами и небольшим подбородком, выглядело молодо.

— А с изъятием пиджака поторопились, — Лукашев сделал глубокий вдох и бегло скользнул взглядом по пиджаку. — Пахнет как будто хлорамином. Не имеет ли владелец пиджака отношения к медицине?!

Голутвин вспомнил, что еще в подвале строящегося дома, когда взял от Юры пиджак, почувствовал «запах больницы», но не обратил на это внимания. Ему стало досадно.

— Это все или еще что-нибудь есть? — спросил Лукашев.

— Все.

— Вы поинтересовались, как были одеты те, кто прятал пиджак?

— Нет, — голос Голутвина прозвучал глухо. — Один, вроде, в черном костюме был, — встрепенувшись, добавил он, вспомнив рассказ Юры. — Я все понял, товарищ капитан. Разрешите исправить ошибку!

— Что ж, идите! В первую очередь зайдите в поликлинику. Это через улицу от стройки.

— Слушаюсь! — Голутвин вышел из кабинета.

Лукашев снова сел за стол и придвинул к себе папку с бумагами.

«Да, — подумал он, — неопытен еще оперуполномоченный, тороплив. Но хорошо, что быстро реагирует на свои промахи. Нужно контролировать каждое его действие».

Лукашев начал просматривать бумаги. Прошло полчаса. В дверь раздался стук. По сдерживаемой улыбке входившего в кабинет Голутвина было сразу видно, что у него есть новости.

— Хозяин пиджака нашелся, — сказал лейтенант. — Это врач Смолкин. Он сейчас дежурит в поликлинике. Закончит дежурство в восемь вечера. Брюки у него из такого же материала, что и этот пиджак, — докладывал Голутвин. — Он сказал, что пиджак висел в шкафу, в приемной, куда заходят посетители. А когда я заговорил о пиджаке, он побледнел и бросился к шкафу, потом ко мне и, заикаясь, начал бросать отрывистые фразы о том, что у него в пиджаке были деньги, сорок два рубля, что это зарплата, и он получил ее накануне, что кассир специально ждала его, пока он не пришел на дежурство. Я уточнил кое-какие детали. Зарплата, полученная Смолкиным, состояла из четырех десятирублевых купюр и двух рублевых. Кассир, вручая ему зарплату, пошутила, что деньги именные, и показала на надпись, которую она сделала, зеленым карандашом на белом поле верхней купюры. Там было написано крупными буквами: «Смолкину».

Кроме того, Смолкин сказал, что незадолго до моего прихода двое неизвестных граждан приводили в поликлинику пьяного парня с окровавленной головой. И пока избитому производили перевязку, ничего не сказав, ушли. Избитый находится в поликлинике. Он одет в окровавленную вельветку, сильно пьян и сейчас спит. Кто он, пока неизвестно.

— Кто еще из работников поликлиники видел этих неизвестных?

— Видела хирургическая сестра, но она даже в лицо их не запомнила.

— Так. Как только пострадавший проснется, немедленно допросите его. Кроме того, обратите внимание на место обнаружения пиджака. Возможно, кто-нибудь придет туда. Да, а что говорит Смолкин о ранении неизвестного?

— Повреждены только мягкие ткани. Ранение неопасное.

Лукашев кивнул головой.

— Продолжайте работать. Будьте внимательны. Не торопитесь, но работайте быстро. О ходе расследования докладывайте ежедневно.

Избитый парень проспался только к утру. Хмуро глянув на дежурного врача, приготовившегося заполнить бланк повестки, которую оставил Голутвин, и дотронувшись до забинтованной головы рукой, поморщился. Облизав пересохшие губы и не отвечая на вопросы врача, который скороговоркой спрашивал: «Фамилия? Домашний адрес? Где работаете? Ведь вас надо записать!» — парень молча вышел из поликлиники, на ходу ковыряя ногтями засохшую на вельветке кровь.

Остановившись на тротуаре, он огляделся и, увидев милиционера, разглядывавшего скворцов на рябине, снова поморщился и направился в сторону отделения милиции.

Милиционер, не торопясь, пошел вслед за ним. Увидев, что избитый проходит мимо отделения, милиционер окликнул его:

— Молодой человек!

Парень обернулся.

— Вам сюда! — жестом указывая на вход в помещение, добавил милиционер. В голосе его слышались властные нотки. Парень, понурив голову, подчинился.

Бросив беглый взгляд на вошедшего, дежурный сказал:

— Пройдите в пятый кабинет!

Войдя к Голутвину, потерпевший провел языком по губам и попросил напиться. Выпив два стакана воды, он сел и, назвавшись Романцовым Иваном Матвеевичем, бросил исподлобья угрюмый взгляд на Голутвина, который испытующе смотрел на парня.

Оперуполномоченный был одет в гражданский костюм, хорошо сшитый и так же хорошо сидевший на нем, как и форма.

Романцов на вопросы Голутвина отвечал неохотно и вяло. Его черные, как капли туши, глаза, глядевшие из-под марлевой повязки, казалось, ничего не выражали.

— Ну, выпивали в одной компании.

— А вы без «ну», не одолжение мне делаете. У кого выпивали?

— У Машки Вараксиной.

— Ее адрес?

— Не знаю. Показать могу, где живет, а улицу и номер дома не знаю.

— Кто был в вашей компании?

— Я пришел с Юнуской, там уже были Мишка, Толик, Славка. Из девушек Зина и Клава. Остальных не знаю.

— Юнуска? Это не тот ли, что уже судим за кражу? — спокойно, как бы менаду прочим, спросил Голутвин.

— Тот.

Чтобы скрыть внезапно возникшее волнение, Голутвин опустил глаза и начал тереть свой высокий лоб ладонью. «Собственно, чему я обрадовался? — мелькнула у него мысль. — Ну и что же, что судим? Это еще мало что значит».

— Как фамилии Мишки, Толика и других, где живут? — справившись с волнением и снова взглянув на Романцова, спросил Голутвин.

— Фамилий никого не знаю, а где живут, знаю только дома.

— Как проходила выпивка? Рассказывайте сами, не ожидайте вопросов.

— Как и у всех. Нормально. Эдик играл на гитаре, а мы пели.

— Какой Эдик? Вы его раньше не называли.

Романцов пожал плечами и, повернув голову к окну, ответил:

— Был там один. Все его называли Эдиком. Я с ним не знаком, вот и не называл его раньше.

— Дальше!

— Дальше? Вообще-то, — он махнул рукой, — я быстро опьянел и ничего у меня в памяти не осталось.

— Когда началась выпивка у Вараксиной?

— Не помню.

— Примерно?

— Часа в три.

— Когда и с кем вы ушли от Вараксиной?

— Не помню. Я начал соображать только утром, когда проснулся.

— А кто из ребят привел вас в поликлинику?

— Никто.

— Вы что, помните, что сами пришли?

— Нет, не помню. Но, наверно, пришел сам.

— Почему голова у вас оказалась разбитой?

— Не знаю. Может быть, упал, а может, и побил кто.

— Почему вы допускаете, что вас мог кто-то побить?