Читаем Осень онлайн бесплатно

Солнце светило прямо в глаза, вытерпеть это было уже невозможно. Устин со стоном перевернулся на живот и попытался снова заснуть, но не получилось. Утро уже вступило в свои права, и юноше пришлось подчиниться его воле. Ночная гулянка с деревенскими не прошла даром, и голова порядочно болела.

Устин вышел во двор и принялся обливаться колодезной водой. Водичка была ледяная, отлично освежала, и головная боль вскоре ушла. Юноша принялся за утреннюю зарядку, окончательно изгоняя последствия вчерашних излишеств.

— Завидую молодости! Вечером ты, Устиша, сильно нехорош пришёл, а вот с утра уже как огурчик! Мне такое не по зубам! — добродушно улыбаясь, вздыхал дородный, но ещё не вовсе не старый Никифор Соболев, местный трактирщик, сдававший комнаты телеграфистам.

— Да вот, что-то… — бормотал Устин, испытывавший невероятное смущение за своё вчерашнее поведение.

— Иди поснедай, Устиша, моя Катерина Ивановна расстаралась сегодня. — помахал рукой кабатчик, поняв состояние юноши и оставляя его одного.

После завтрака молодой человек окончательно пришёл в себя и бодрым шагом отправился на службу. Сельцо Курьяново располагалось в стороне от Великой Сибирской железной дороги и было центром небольшой, но быстроразвивающейся волости. Телеграфная станция появилась здесь исключительно по причине технической необходимости — через Курьяново шла соединительная линия на Григорьев-Амурский — и была главной местной достопримечательностью.

Станция пока была особо не востребована — связью пользовались очень редко, и назначение сюда могло рассматриваться либо как синекура, либо, наоборот, как ссылка. Офицеров здесь было двое: начальник станции штабс-капитан Прокопий Севастьянович Чурило и сам прапорщик Устин Груцкий. Для первого, старого заслуженного человека, выслужившегося из простых солдат, ставшего телеграфистом и офицером скорее благодаря случаю, чем из-за таланта или образования, это определённо была мечта все жизни. А вот для прапорщика Груцкого прибывание в Курьяново было настоящим изгнанием из цивилизации.

Устин с горечью вспоминал свою странную жизнь, хотя иногда ему вовсе хотелось позабыть о ней. Он был сыном крестьянина, при каких-то неясных обстоятельствах бежавшего из-под Плоцка, которого односельчане не любили, причём совершенно заслуженно, и полудикой, но очень доброй женщины-лапландки, которую нелюдимый Адам Груцкий взял в жёны на ярмарке невест. Отец, жестокий и упрямый тип, бил жену постоянно и безо всякой причины, соседи его за это призывали к порядку, пожилой местный попик, отец Мартын, увещевал его, но Адам всё равно был свою Таисию.

Бил он и детей, из которых Устин был старшим. Наконец, копа решила, что так продолжаться больше не может, и изгнала Адама из деревни, оставив его жену и детей на попечении общества. Отец Мартын, видя способности Устина к математике и технике, добился отправки того в Стратилатов, в гимназию, где диковатый сельский парень долго чувствовал себя чужим. Семью он видел редко — не до него им было. Теперь-то мать его умерла, уже третий год как, а младшие родственники разъехались по России: брат переселился в Калифорнийское наместничество, а сестра получила монастырское обучение и занималась лечением животных недалеко от своего нового дома близ Софии.

В Первой Стратилатовской гимназии приметили, что у Устина и вправду талант к технике, однако в языках он весьма слаб, поэтому отправили его в новообразованный Петербургский Телеграфный корпус, который не пользовался особой популярностью из-за своей недавней истории и непонятных перспектив. Вот в корпусе-то Груцкий развернулся: вдали от постылого дома среди сборной солянки мальчишек разного происхождения ему стало легко и просто.

Устин учился с огромным удовольствием, каждый год всё лучше и лучше, он оказался блестящим спортсменом и даже попытался достичь успеха среди женского пола. Груцкий стал третьим в выпуске, получив чин старшего десятника, и был направлен в Олонецкий гренадерский полк. Там в Петрозаводске был главный центр армейской телеграфной связи, так что для технически одарённого молодого подофицера там был рай земной. Всего-то за три года Устин прошёл путь до первого офицерского чина, получил две медали ордена Святого Иоанна и стал очень уверенным в себе человеком.

Но вот полковник Левников, командир Двинского пехотного, в чьём подчинении оказался Устин после перевода из Петрозаводска, был весьма строгим, да что там, откровенно злобным начальником, которому внешне нескладный, длиннорукий и крайне носатый офицер с глуповатой улыбкой на лошадином лице, не пришёлся по нраву. Непрерывными придирками и прямыми оскорблениями он довёл Груцкого до греха: однажды тот не выдержал и, встретив полковника вне службы, подбил ему глаз.

Левников оказался человеком не шибко умным и пожаловался в дивизию, требуя наказания для прапорщика. Оттуда прислали проверку, факт нападения на старшего офицера подтвердился, но и на самого полковника накопали столько, что бывший воинский начальник отправился под суд, а Груцкий был наказан переводом в это самое Курьяново, где и пройдёт его вечная ссылка, как считал юноша.

На новом месте службы Устин, вначале во многом со скуки, попытался было поухаживать за Марийкой, дочкой Чурило. Девушка была чудо как хороша, и молодой офицер вскоре решил, что лучшей кандидатуры в жёны ему не найти. Но вот у самой Марийки было другое мнение: её старшая сестра годом ранее успешно вышла замуж за целого полковника Уссурийских егерей, и девица вполне справедливо рассчитывала на подобное же развитие событий. Штабс-капитан Чурило был с дочкой во всех отношениях солидарен, но и молодого прапорщика жалел, видя в нём себя юного и наивного.

Единственным лекарством в подобном случае старый служака считал исключительно спиртное, к помощи которого он и прибег, регулярно выпивая с Груцким и уча его уму-разуму. От несчастной любви это Устина не вылечило, но с жизнью примирило. После этого прапорщик вспомнил о своей былой страсти к технике и быстро превратил Курьяново в настоящий центр по изучению электричества, в чём ему помогал как его единственный подчинённый, так и часто приезжающие в гости к молодому исследователю офицеры-телеграфисты.

А уж после получения Груцким патента на новый ключ передачи, он стал настоящей звездой чуть ли не масштаба наместничества, уж в уезде-то его все знали. После награды прапорщик вышагивал гоголем, кожей предчувствуя изменения в жизни и с надеждой поглядывая на Марийку, но та лишь с хихиканьем отвернулась от раскрасневшегося юноши, демонстрируя полное несовпадение матримониальных планов. Патент и отмечали вчера. Нет, с Чурило эту радость Устин отметил днём раньше, но от знаков уважения со стороны местного населения было просто так не отбиться, поэтому пришлось отдать должное курьяновскому искусству самогоноварения…

Сегодня на станции царили необычное волнение и суета, даже Марийка носилась как угорелая.

— Где тебя носит, Устин? — ревел белугой Чурило.

— Что Вы, Прокопий Севастьянович? — удивился прапорщик, — Я же явился вовремя!

Штабс-капитан, толстый, среднего роста человек, давным-давно полысевший, не сумевший отрастить бороду (ну не росла она у него, превращая лицо в идиотскую карикатуру) и компенсирующий этот недостаток длиннющими вислыми усами, напялил на себя парадный мундир, который не одевал уже несколько лет. В результате полукафтан оказался минимум на три номера меньше, чем требовалось раздобревшему от спокойной жизни офицеру, так что все срочно пытались как-то исправить сей недостаток.

Выяснилось: случилась неожиданная и приятная для Чурило вещь — произошла серьёзная авария на телеграфной линии Сунгарск-Владивосток, а прямая от Григорьева ещё только строилась, так что именно Курьяновская станция оказалась ближайшей работающей к самому Владивостоку, столице Дальневосточного наместничества. Пусть Владивосток был городом пусть и небольшим, но всё-таки имел почти двадцать тысяч человек населения, гарнизон, канцелярия наместничества и сам Государь-батюшка Павел с семьёй — это вам не земледельческая волость, пока заселённая по плану освоения едва на десятую часть.

К тому же надо было делать доклады Самому! Личная переписка Государя-батюшки была преобширнейшей: депеши шли отовсюду, и требовалось три раза в день передавать Наместнику корреспонденцию. Конечно же, Чурило не мог не воспользоваться такой возможностью, чтобы попытаться снова оседлать конька карьеры. Старый телеграфист мечтал уйти в отставку полковником, получить большой надел и разводить кур, к которым он питал пристрастие.

Груцкому пришлось активно поучаствовать в подготовке документов для докладов. Молодой офицер оказался единственным человеком, который имел представление о порядке предоставления почтовых сообщений Государю. Там были свои требования, которые молодым телеграфистам крепко вбивали в голову во время обучения. «Телеграфист — суть руки государевы, кои для головы должны всю информацию вызнать!» — так говорили преподаватели начиная с первых дней в Корпусе. Устин умел это делать очень качественно и свои таланты не скрывал.

Штабс-капитан носился к Государю-батюшке со столь гордым видом, что даже сельские мужики понимали: Чурило скоро достигнет новых высот. Для начальника станции было досадным только то, что сам Государь Иван Павлович ничего пока не писал отцу, а это придало бы веса визитам телеграфиста к бывшему монарху.

Отречение Государя Павла Петровича и принятие им полномочий наместника на Востоке наделало в своё время много шуму. Всё было объяснено: Иван Павлович готов к служению царству, сам Павел Петрович сильно устал за столько лет правления, но как-то неуютно всё одно было… Теперь-то попривыкли. Государь-батюшка решил вести дела из нового города, который он пожелал заложить на берегу бухты, названный им же Восточный Золотой Рог.

Город стал ставкой наместника, к нему потянули дороги, телеграфные линии, под крылышко Государя-батюшки отправились многие его старые соратники, не пришедшиеся ко двору новому Царю. Иногда начинали ходить слухи, что Иван Павлович с отцом не в самых лучших отношениях, но они быстро иссякали под фактами большой семейной любви в правящей династии: сам Государь уже несколько раз гостил у родителей, а его венценосная супруга, Государыня-царица Софья Ивановна, дочь французского императора, будучи снова беременна, переехала во Владивосток вместе со своим старшим сыном, наследником-царевичем Павлом.

Павел Петрович не желал оставлять дела и удаляться на отдых, он развил столь высокую активность на новом поприще, что созданное для него наместничество быстро стало центром внимания всего мира, а влияние Государя-батюшки на события в Царстве Русском оказалось сильно больше даже, чем было у покойного Великого князя Таврического. Поэтому-то перспектива карьеры у человека, приблизившегося ко двору Павла Петровича, была очень недурна.

Три дня Чурило исполнял функции царского телеграфиста, а Устин почти не спал, собирая всю необходимую информацию для представления Государю. А вот на четвёртое утро всё изменилось.

— Устиша! Устиша! — бросился к невыспавшемуся прапорщику начальник.

Груцкий только пришёл на службу, не успел даже войти в здание станции.

— Чего ты, Прокопий Севастьянович? — удивился прапорщик, — Сейчас всё сделаю…

— Устиша! Ты же человек неженатый, сирота, опять же! — бормотал Чурило, просто повиснув на молодом офицере, — Тебе не страшно! Даже если казнят, то плакать о тебе некому! Смилуйся! Молю, у меня Марийка не замужем, хозяйство, могилка моей Аннушки, никто о ней не позаботится!

— Ты спятил, что ли, Прокопий Севастьянович? — совершенно ошалел от таких странных речей начальника юноша.

— Возьми всё на себя, молю тебя, Христом Богом! — штабс-капитан явно был в истерике, причину которой ещё предстояло выяснить.

Груцкий мягко отодвинул находящегося, очевидно, не в себе начальника и твёрдо вошёл в дверь станции.

— Так, что у нас там… — пробубнил про себя молодой офицер, проходя в зал, — Боже ты мой!

Новости, полученные по телеграфу, были поистине ужасны. В углу трясся, истерично молясь, верный помощник в делах электрических, младший телеграфист Полухин. Марийка молча сидела ни жива ни мертва в углу, цветом лица напоминая покойницу, а сам Чурило полз по полу за своим помощником, хватая его за ноги и умоляя о милости.

Груцкий взял бланк расшифрованной депеши, лежавший на столе начальника, и медленно прочитал, не веря своим глазам.

В голове Устина что-то оборвалось. Он не хотел даже и думать, чтобы отправить к Батюшке-Государю совершенно утонувшего в соплях начальника, а уже тем более — Полухина, тихого молодого солдата с ловкими руками и отличным почерком. Нет, ехать надо было ему. Что будет, то и будет, но долг должен был быть выполнен.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

— Государю-Батюшке срочная депеша! — Устин стоял прямой, словно палка, глядя твёрдым взором на царских гайдуков, не дозволявших ему подойти к предмету охраны.

— Кто таков? — ворчливо спросил немолодой уже охранник с глубоким шрамом под левым глазом, явно бывший среди гайдуков старшим.

— Прапорщик отдельного телеграфного батальона Груцкий, заместитель начальника Курьяновской телеграфной станции! — чётко отрапортовал Устин, передавая свои документы старому служаке.

— Угу, вижу… А что сам Чурило-то не приехал?

— Занедужилось ему! Депеша крайне срочная! — нервно повысил голос молодой офицер.

— Что, и искупаться старому Государю нельзя? — всё ещё брюзжал гайдук, но уже понимал, что случилось что-то важное.

— Никак нельзя! Депеша крайне срочная! — повторил Устин.

— Государь-батюшка! — крикнул охранник и махнул рукой.

Наместник Востока плескался прямо в водах залива, во избежание проблем его контролировали с двух лодок, одна из которых сейчас шла наперерез отчаянно загребающему руками пловцу. Заметив внимание охраны, государь подплыл к судёнышку и уверенно забрался на его борт. Гайдуки сразу же дружно налегли на вёсла, направляясь к берегу.

— Что такое? Ужели в этом мире старый человек не может отдохнуть в урочное время? — государь с улыбкой утирался огромным полотенцем.

Устин первый раз видел самого Павла Петровича наяву. Отличие от портретов было очевидно — перед ним был невысокий, коренастый старик с абсолютно голой макушкой и белой-белой коротко в армейском стиле подстриженной бородой. Уже потом прапорщик понял: голову бывший царь брил, но сейчас ему показалось, что тот совершенно лыс. Внимание привлекало тело самодержца — не по-старчески крепкое, всё перевитое казавшимися стальными мышцами. Наконец, Павел Петрович посмотрел прямо на Груцкого.

— Ну, давай, молодец!

Прапорщик протянул конверт, Государь-батюшка открыл его, начал читать, впился глазами в строки, а потом… Что было потом, Устин мог рассказать только с чужих слов — сам юноша всего-то и помнил, как что-то ярко сверкнуло, а следом он взлетел прямо в небеса, очень высоко, и воздуха там вовсе не было, словно в романах Никольского.