Читаем Осажденный город онлайн бесплатно

— Одиннадцать, — сказал лейтенант Фелипе. И едва он это сказал, как часы на колокольне пробили первый удар, златозвонкий, торжественный. Люди замерли на мгновенье, слушая пространство… пока маленькая хоругвь в руке ангела, там, наверху, не остановилась, задрожав. Но внезапно фейерверк вспыхнул и зашипел сквозь колокольный звон. Толпа, вырванная из краткой дремы, в какую погрузилась, резко вздрогнула, и снова взорвались крики на карусели.

Над головами фонари померкли, зыбля перспективу; ларьки и палатки возникали там и сям пузырями дождя. Когда Фелипе и Лукресия дошли до гущи гулянья, колокол дрогнул над ночью, наполнив трепетом религиозный праздник, — движение толпы стало более жадным и более свободным. Народ нахлынул, чтоб восславить предместье и его святого, и средь темноты церковный двор так и сиял. Мешаясь с гарью хлопушек, жар ликера красил лица тоской и тенью. Профили и фасы то появлялись, то исчезали.

Лукресия оказалась так близко от чьих-то губ, что они улыбнулись ей. Трудно было различить, улыбаются ли они кому-то другому, затерянному в толпе. Девушка тоже притворилась, что говорит с Фелипе, глядя какому-то незнакомцу в глаза, где отражался свет фонарей: «Какая ночь!..» — сказала она неизвестному, и оба лица заколебались — карусель освещала в своем верчении воздух, дрожащие огни разлетались вокруг…

Если суждено было произойти чему-то необычайному в предместье, то происшествие ворвалось бы в круг, где матери теряли детей и кричать было бесполезно: церковная площадь будто вся качалась… И потрескивала жареными на костре каштанами. Сонные, упрямые, люди толкали друг друга локтями, пока не пробирались в молчаливый хоровод, образовавшийся вокруг огня.

Подойдя вплотную к огню, останавливались с разрумяненными лицами и смотрели.

Пламя утончало движенья, головы покачивались мягко, как заводные. Немногие участники вечерней процессии, еще в своих обтянутых и шелковистых костюмах, смешивались со смотрящими на огонь. В короне из цветной бумаги, бессонная девочка встряхивала кудрями — была суббота, стемнело. Под полями шляпы едва освещенное лицо Лукресии становилось то нежным, то уродливым. Она наблюдала. На лице было тихое внимание, без хитрости, черные глаза следили за переливами огня, на шляпе был приколот цветок.

Фелипе снова повлек ее куда-то, и оба шли теперь неведомо куда сквозь толпу, раздвигая ее руками, толкаясь. Лукресия улыбалась, довольная. Голову она тянула вперед, но тело едва могло сдвинуться с места, потому что праздник внезапно сжимался вокруг, словно по всем пробегала какая-то далекая, изначальная судорога. Она попыталась выпростать по крайней мере одну руку и поправить съехавшую на самые глаза шляпу, которая придавала ее веселому лицу ужасающее какое-то выражение. Но Фелипе крепко держал ее за локоть, защищая и смеясь…

Лейтенант возвышался над всеми исмеялся, глядя в небо…

Молодая девушка с трудом выносила этот свободный смех, который был в некотором роде насмешкой чужеземца над жалким празднеством предместья Сан-Жералдо. Хоть она сама и не вполне сумела приобщиться к бурной радости, которая то, казалось, вспыхивала средь замерших у костра, то срывалась с крутящихся лошадок карусели, — она все же искала взглядом места, откуда пробивалось ликованье. Как определить, где центр любого предместья?.. Фелипе был в военной форме. Делая вид, что опирается на него, девушка скользила пальцами по большим пуговицам, задумчиво, ослеп-ленно… И вдруг они оказались вне праздничной толпы.

Они очутились в темной почти пустоте, потому что толпа сгущалась вблизи музыкальной команды, как бы замыкая круг. Извне было даже странно видеть, как горожане толкали друг друга: те, чьи спины уже выдавались в пустое пространство, сражались за место в толкучке, как лунатики. Молодой лейтенант и девушка смотрели на все это, стряхивая пыль с одежды. В этот момент часы на башне начали бить, протяжно и умиротворенно… Часы на колокольне всколыхнули воздух более мощно, мешаясь с певучестью тех, первых звуков. Лукресия испугалась: лейтенант с трудом держался рядом. А вдруг толпа их разделит? Она почти бежала. Главное событие этой ночи в Сан-Жерал-до еще даже не предугадывалось, городок был еще чудесным образом неуязвим — Фелипе смеялся раздраженно: «Не беги так, девочка!» Они загнули за угол и очутились на площади, мощенной камнем. Башня еще содрогалась от боя часов.

Площадь была пуста. И место так незнакомо, что девушка не сразу опомнилась. Фелипе тоже остановился, вздохнул с облегчением: «Проклятье!..» и столкнул берет на затылок.

Субботняя ночь вмещала разные миры: лейтенант кашлянул, посылая каждому свой голос без слов. Оконные стекла дрогнули от лошадиного ржанья. Ни ветерка. Несмотря на луну, статуя лошади оставалась в сумраке. Виднелось лишь, чуть яснее, острие шпаги всадника, удерживающее неподвижный отблеск. Лунный свет нарисовал на дверях домов тысячи немых дверей. И площадь замерла в неловкой позе, в какой он застал ее. Это было такое же холодное приятие, как если б послышалась дудочка слепого… Плиты, почти оголенные, отдавались на каждый стук каблуков. Девушка даже позволила себе два хлопка в ладоши… Которые разделились немедленно в глухом приветствии — вся площадь рукоплескала. В какие-то доли секунды хлопки разминулись и один за другим заглохли в переулках, обезличенных темнотой. Девушка послушала еще немного, нахмурясь, и обе ее руки взялись наконец за шляпу, чтоб нахлобучить на голову. Попрощалась с Фелипе, сказав, что негоже, чтоб их видели вместе.

И едва продолжила путь одна, как сразу же раскаялась, ибо это было как раз то, чего требовал городок Сан-Жералдо. Она шла вытянувшись, как автомат, пытаясь даже выглядеть насмешливо. Но шаги множились, и каменная площадь шла под ними. Она остановилась внезапно, завязала шнурки на туфле… Когда подняла голову, то решила не спускать глаз вон с того узкого дома, что более на свету. Лавки замкнулись железными ставнями… Она вела себя достойно со всеми вещами. Дотронулась даже до столба, доверчиво задумавшись. Столб был как ледяной.

Порою ветер доносил с помоста поющие голоса — ночной праздник набирал силу под желтыми фонарями. Но звук задерживался у кромки пустынных улиц. Лукресия взглянула и вверх, даже дерзко как-то. Но в каждом окне пустынного города покачивался человек в сумраке жалюзи — тонкие дощечки трепетали. Бедняжка дрожала от страха перед тем, что она живая. Некоторые вещи казались знамением — отсутствие ветра — слепой, играющий на скрипке — лунный свет меж камней… она быстро перекрестилась, увидев, как толстая мышь золотится под светом фонаря. Четкие шаги прозвучали. Солдат, уменьшенный далью, показался из-за одного угла и пропал за другим… субботняя ночь принадлежала пьяницам. Обрывок бумаги дрожал на земле… И тогда она бросилась бежать и остановилась, лишь ударившись о двери дома. Долго звонил колокольчик…

Нежданная пронзительность звука рассекла темноту пространства. Словно девушка дергала звонок где-то в другом городе. Подождала немного. Но, заявив о своем присутствии колокольчиком, не осмелилась даже стоять неподвижно: начала колотить кулаками в дверь… мышь тихонько бегала возле уснувшей повозки… Она колотила кулаками в дверь и глядела в небо — проносящиеся тучи казались недвижными и луна плыла… она стучала, колотила в дверь стиснутыми кулаками, глядя в небо, и волосы ее словно росли от растерянности и ужаса, вокруг становилось все опасней, дома высились… Наконец наверху лестницы звякнула цепочка замка. Дверь со скрипом приотворилась.

И тут колокола внезапно рассыпались стекляшками, рассеялись с праздничной площади по всему городу, бенгальские огни вспыхнули. Все вокруг рушилось бедственно, прежде почти, чем она успевала укрыться, — она резко захлопнула за собою дверь.

Мало-помалу, в успокоительной тишине, она забылась немного. Была еще вся взъерошена, каждая точка, превращенная во что-то иное, словно обжигала, перила лестницы были кривые. Разом удлинилось пространство предместья Сан-Жералдо, и она вдруг увидела… снизу вверх… гигантскую лестницу города, по какой должна подниматься. Колокола звонили. Длин-н-длен-н, длин-н, длен-н, слушала она внимательно. Представила себе, как все улицы разом освещаются при звоне колоколов.

Ночь теперь стала из золота. Лукресия Невес была спасена.

Здание, где она жила, сплошь состояло из окон и водосточных труб, что делало его неустойчиво-шатким, — девушка взбежала по ступеням, дрожащим под последний перезвон колоколов.

Предместье Сан-Жералдо в году 192… уже мешало с запахом конюшен что-то из новой жизни. Чем больше фабрик строилось окрест, тем быстрее предместье обретало свой рост и силу, хоть жители его и не могли сказать с точностью, какие именно перемены затронули их.

Уличное движение уже захлебнулось, и невозможно было перейти улицу, не отпрянув в сторону от какой-нибудь повозки, которую тащили медлительные лошади, в то время как нетерпеливый автомобиль гудел сзади, пуская дым. Даже сумерки были теперь задымлены и небезопасны. Рано утром, меж грузовиками с деревом и железом, про-лагающими себе путь к новому заводу, корзины с рыбой располагались по мостовой, прибыв сквозь ночь из более крупных поселений. С чердаков и этажей спускались растрепанные женщины с чугунками, рыбу взвешивали чуть ли не на руках, пока торговец в одной рубашке выкрикивал цену. И когда над веселой суетой утра веял ветер, свежий и будоражащий, выглядело так, будто все население предместья собралось сесть на корабль и отправиться в путешествие.

К закату невидимые петухи еще перекликались. И, смешиваясь с металлической пылью фабрик, запах коров питал воздух. Но вечером, когда улицы внезапно пустели, уже дышалось тишиной и тревогой, как в большом городе; и в этажах домов, мигающих светом, все, казалось, сидели неподвижно. Ночи были прохладны и пахли навозом. Порой дождило.

Беспокойная жизнь Базарной Улицы выбивалась из общей атмосферы предместья, где вкусы прошлого царили в кованых решетках балконов, в голых фасадах зданий. И в маленькой церкви, чья скромная архитектура возвышалась в старинной тиши. Постепенно, однако, площадь из камня тонула в криках возчиков, подражающих своим животным, чтоб вести с ними разговор. При все растущей нехватке транспорта целые партии лошадей наводнили предместье, и в детях, наполовину деревенских, рождалось тайное желание проскакать по улице галопом. Один буланый жеребец так лягнул мальчика, что тот умер. И взрослые глядели на место гибели отважного ребенка с упреком, который, в сущности, не знали, к кому обратить.

С корзинами в руках останавливались и глядели.

Пока одна газета не прознала о случае; и с определенной даже гордостью читалась заметка — где хватало иронии по поводу медлительности, с какой многие предместья цивилизуются, — под заглавием: «Преступление Лошади из Предместья».

Это было первое ясное упоминание о ком-то из Сан-Жералдо, и население смотрело теперь со злобным восторгом на гигантских животных, которые рысью вторгались в голый город. И внезапно замирали в долгом ржании, упершись копытами в руины. Втягивая воздух дикими ноздрями, словно в их жилах текло какое-то былое время.

Но к двум пополудни улицы становились сухими и почти пустынными, а солнце, вместо того чтоб выявлять предметы, прятало их в свой свет. Улицы растягивались беспредельно, и Сан-Жералдо превращался в большой город. Три женщины из камня поддерживали свод модернистского здания, еще загороженного лесами: это было единственное место в тени. Какой-то мужчина стоял внизу. «А-аа», — вздохнула птица, разрезая наискось яркий свет. Три женщины из камня, держащие свод, ответили молчанием. «А-а-аа», — кричала птица, пропадая в воздухе над крышами домов. Щенок вынюхивал что-то в освещенных канавах. Одинокие прохожие — игроки в соломенных шляпах и с зубочистками в зубах — стояли и смотрели.

На пороге угольной лавки под вывеской «Железная Корона» появилось черное лицо с белыми глазами, Лукресия Невес согнулась и просунула голову в свежесть угольного склада; всмотрелась… Когда выпрямилась — снова перед нею была улица. Что реально? — спрашивала она взглядом. Каждая вещь. Она пригнула голову и взглянула сбоку. Каждая вещь… Но внезапно, в солнечной тишине, пара лошадей возникла из-за угла. И замерла на мгновенье, вздев передние ноги. Сверкая уздой.

Все глядели на них, каждый со своего места, замкнутые, разделенные.

Когда прошел столбняк первых минут, лошади-призраки нагнули шеи и коснулись копытами земли — бродяги в соломенных шляпах быстро шагнули со своих мест, где-то хлопнула оконная рама. Пробужденная, Лукресия вошла в магазин.

Когда она вышла со свертками, улицы уже изменили свой вид. Вместо солнечной пустоты, все вокруг двигалось по дорогам своих начертаний, используя малейшие закутки тени. Предместье было теперь обыденно и суетливо: начинался заполуденный час. Где была вода, свежий ветер зыбил ее. Железный ставень поднялся с первым скрипом, и взору открылась мелочная лавка — любой товар. Чем старее была вещь, тем более выделялась. Формы, затертые употреблением, стояли теперь в витрине загадкой для глаз — так смотрела и девушка, облюбовав розовую фаянсовую шкатулочку.

На крышке был рисунок — два цветка.

А пока что тень от мангового дерева удлинилась на мостовой. Дойдя до этой точки, день остановился. Несколько человек задумались, не выехать ли в поле. Но пикника не вышло: кто-то остался стоять на углу, кто-то засмотрелся на занавешенное окошко, а одна женщина взялась за вязанье.

К концу дня, когда солнце уже заходило, золото разлилось по камням и по тучам. Лица людей покрылись позолотой, как рыцарские доспехи, и волосы, растрепавшись, заблестели. Задымленные фабрики загудели во все гудки, колесо одной из телег ок-ружилось нимбом. И сквозь все это бледнозолотое ветер поднялся, как меч, выдернутый из ножен, — такою высилась статуя на площади. Проходя по улицам, где легко дышалось, люди казались на свету идущими с горизонта, а не с работы.

Предместье из угля и железа перенеслось на вершину холма, ветви миндальных деревьев качались. Лошади, черная земля и высохший фонтан на площади способствовали некоторой спеси обитателей Сан-Жералдо. И придали им храбрости, напоминающей раздраженье без гнева. Люди часто повторяли друг другу: «Что вам надо, я вас не знаю!» — и у многих глаза были пепельного цвета и блестели, как пластинки металла.