Читаем Орлиное сердце онлайн бесплатно

В пышных зеленых садах Винничина!

Каждый район, да и почти каждое село чем-нибудь знамениты. К юго-востоку от Винницы — Брацлавский район, а в районе том — село Ометинцы, родина прославленного матроса Петра Марковича Кошки, героя обороны Севастополя в Крымской войне. В это село я шел с директором местной школы Мироном Семеновичем Биланом.

Слушая тихую, неторопливую речь своего спутника, я смотрел и не мог насмотреться на бескрайние поля и зеленый густой лес, перешептывающийся с ветрами. Ветры доносили медвяный запах клевера, раскинувшегося поодаль огромным оранжевым ковром. Широкая полевая дорога, изъезженная автомашинами, вела прямо в село. Сквозь плотную зелень садов краснели крыши домов.

Более ста лет назад этой самой дорогой возвращался с войны в родное село Петр Кошка, и я невольно стал всматриваться в землю, словно хотел узнать, не сохранились ли на ней следы славного земляка нынешних ометинских колхозников. Мои мысли угадал Мирон Семенович:

— Что, может, следы Кошки отыскиваете? Да вы в селе их найдете. Много лет прошло, а память о нем все живет.

Но вот полевая дорога перешла в сельскую улицу, широкую, ровную, со стройными рядами деревьев. Возле узорчатых деревянных оград неширокие кирпичные тротуары. Между высокими деревьями больница, немного подальше родильный дом, большой сельмаг.

— А вот и наша школа, — с гордостью показывает Мирон Семенович.

На улицу высыпали школьники, и она сразу запестрела красными галстуками, будто расцвела маковым цветом.

В Ометинцах я познакомился со многими людьми. Народ здесь крепкий, живет долго, некоторые старики доживают до ста с лишним лет.

— Петро Кошка? Как же, помнят его, даже хорошо помнят… — Таврило Иванович Грищенко, которому уже давно перевалило за сто, весь вечер рассказывал мне о возвращении Петра в село, о его жизни и смерти… Целые легенды пересказал мне о боевых подвигах матроса под Севастополем.

Заброшенное старое кладбище заросло густым вишняком. Но ометинские старожилы хорошо помнят, где именно «всем миром» хоронили Петра. Около могилы матроса старики все вспоминали и вспоминали подробности из его жизни после обороны Севастополя…

— Сидел я однажды у пруда с удочкой, а Петро подошел, поднял меня под мышки и говорит: «Завидую, хлопчик, что увидишь ты хорошую жизнь, а я уже нет…»

— А мой отец ездил с Петром чумаковать аж до самого моря. Рассказывали, бывало… — начинал другой.

Я слушал эти воспоминания, и передо мною возникал образ славного матроса Петра Кошки, имя которого стало легендарным среди тысяч защитников города Севастополя.

После возвращения из Ометинец я решил сразу же рассказать о потомках Петра Кошки, о том, как они чтят память своего героя-земляка. В газете Черноморского флота «Флаг Родины» появился мой очерк «На родине матроса Петра Кошки». Именно тогда у меня возникла мысль написать несколько рассказов о после-севастопольском периоде жизни героя-матроса в селе Ометинцы. Старейший советский писатель, академик Сергей Николаевич Сергеев-Ценский, с большим одобрением отнесся к моему замыслу. Незадолго до своей смерти, он написал мне: «Было бы интересно осветить эту его (П. Кошки. — Б. С.) жизнь в селе Ометинцы, где ему поставлен памятник, макет которого у меня на письменном столе. По-моему, не только о П. Кошке, но и о каждом человеке, дожившем до глубокой старости, есть что рассказать с дней юности и до последних дней жизни. Тем более читателя должна заинтересовать и досевастопольская и послесевастопольская жизнь Петра Кошки. В этом направлении желаю Вам успеха».

Пусть же этот сборник будет одним из венков на могилу славного сына украинского народа, мужественного защитника нашей священной земли от врагов» легендарного матроса Петра Кошки.

Борис Слободянюк

Мы сидели со старым Гаврилой под развесистой липой. Над головой мерцали звезды, внизу, на плотине, шумела вода, а над Ометинцами пылало зарево электрического света. Возле клуба пели баяны. И изредка, когда баяны замолкали, слышно было, как недалеко за селом гудел трактор. Сквозь ветви пробивался свет и падал к нашим ногам бледно-золотыми пятнами. На могучую крону дерева налетал ветер, раскачивая, теребил ветки, и от этого пятна на траве перемещались, иногда подкатываясь к ногам Гаврилы, как морские волны.

Старик сидел неподвижно. На нем были белые штаны, белая сорочка, на грудь спускалась широкая борода, на голове — шапка седых волос, и казалось, что это статуя какого-то мудреца, высеченная из мрамора. Я примостился на сером камне и приготовился слушать. Белая статуя пошевелилась — дед отложил в сторону палку и начал рассказывать. Голос его, немного хриплый и глуховатый, лился медленно, будто вода на лотках [1].

— Слышал я это от своего деда, от отца, от других старых людей… Сколько там правды, а сколько выдумки — не мне о том судить… Вот так… Я знаю, что большая дана была ему сила — храбрость. От его, Петровых, дедов-прадедов шла она. Я его как сейчас вижу, потому что еще хлопчиком был, когда Петро домой с войны возвратился и в нашей хате ночевал… Сколько мне лет, спрашиваете? Лет мне — как вот этих звезд на небе, считать не пересчитать. Было когда-то сто, а теперь уже и счет потерял…

Наши Ометинцы — село старое-престарое, никто не помнит, откуда оно и когда началось. Рассказывают, что было оно когда-то свободным, а потом налетели хищными воронами польские паны и зажали его в своих когтях. Да не смирились люди с ярмом-гнетом, бежали в далекие вольные степи, за Днепровские пороги.

Подался было из родного села на Запорожье и наш Самойло Кошка. Славным рыцарем стал среди казаков, отважным воякой. Не раз бился он за нашу землю родную, защищал ее от чужаков. Захватили его в плен турки-янычары. Каким только пыткам-наказаниям ни подвергали славного Самойла, рубцами-ранами его белое тело избороздили, но не поддался Самойло, разбил на себе путы-кандалы, расковал своих братьев-невольников. Уничтожили они угнетателей, захватили янычарский корабль-галеру и подались через море Черное, глубокое в край родной, к своим степям широким, к садам пахучим…

И понеслась по нашей земле, как ветер, песня-дума о славном Самойле Кошке. Давно нет того рыцаря, а слава его не умерла, не пропала…

Старик умолк. Его лицо было торжественно-вдохновенным, в глазах двумя светлыми точками отражались электрические огни, и казалось, что горят они где-то глубоко, в сердце, в самой душе Гаврилы. Он подался всем телом вперед и продолжал…

— Да-а, правду говорили люди, что казацкому роду нет переводу. Большую силу имел правнук Самойла Петро Кошка. Когда тучей-хмарой обложили враги славный город Севастополь, то среди его защитников-оборонцев был и Петро… Много имел он силы и отваги, потому что собиралась она в нем от деда и прадеда, от земли родной, от ветра степного, от цвета весеннего, от пшеничного колоса, от материнского голоса, от гула громового, от стона людского.

Плавал Петро на кораблях по морю, а когда к земле нашей подступили враги, вышел тогда биться с ними на берег. Боялись его недруги лютые, потому как не кланялся он ни ядрам их смертельным, ни пулям их жгучим…

Замолк старый Гаврила. Казалось, он перелистывал страницы своей памяти, и где-то в самом его старческом сердце вспыхивали эти слова…

— Но не брали славного матроса пули и ядра потому, что сила та великая была у него… Отворачивала она смерть от Петра. Летит ядро аглицкое, упадет к ногам Петра, шипит, будто гадина, вот-вот взорвется, а Кошка схватит его голыми руками, бросит на своих врагов — там оно разорвется и их же самих и убьет… Свистит пуля французская, в Петра посланная, да только картуз его матросский прострелит, а лоб не затронет.

Да еще таким же неуязвимым был сизокрылый орел, который жил в гнезде на старом, развесистом дубе позади наших бастионов. Летала могучая птица над русскими оборонцами, махала им широкими крыльями, и ни единого перышка не сбила с тех крыльев чужая пуля и гнезда орлиного не разрушила. Все матросы и солдаты шутили, что неприятельские пули боятся Петра да орла.

Разнеслась слава по всей земле русской о храбром матросе, докатилась до Петербурга, до Москвы, да и до наших Ометинец. Люди песни пели о герое… Да злобу затаили на него враги лютые, выковали они злую да лихую пулю, турецкими колдунами зачарованную-завороженную, и выстрелили прямехонько в матросское молодецкое сердце. Покачнулся Петро, начал гнуться к земле, но подхватили его под руки верные товарищи и понесли спасать от смерти, а она уже стояла над буйной матросской головой…

Снова задумался старый Гаврила, перенесся думами в седую старину, мерял в памяти дороги от Ометинец до Крыма, до Севастополя, стоял рядом со своим славным земляком среди огня и дыма в севастопольских битвах, спасал его от смерти, изумлялся его бесстрашию. Читал мне старик чарующую, захватывающую книгу своих дум, сложенную из народных легенд и пересказов, и звучала та книга-рассказ, будто старинная неумирающая песня.

— А в то время приехал в Севастополь знаменитый лекарь-чудодей, по прозванию Пирогов. Тоже из наших краев… Лежит его прах и сейчас возле Винницы, в стеклянном гробу. Эге ж… Была в руках у того врача такая сила, что мертвых оживляла, порубанных, пострелянных к жизни возвращала. Понесли матроса его товарищи-побратимы к Пирогову. Положили на дубовую скамью. Уже закрылись ясные очи, похолодели белые руки, замерло горячее сердце! Уже смерть замахнулась острой косой над матросской головой… Не успел еще лекарь и прикоснуться к Петру своими исцеляющими руками, как один солдат принес раненого орла. Достала и птицу неприятельская пуля, отбила правое крыло.

Взглянул лекарь на птицу, на воинов — махнул рукой, чтобы вышли. «Что же, орел, — сказал тогда он птице, — не летать тебе с одним крылом, а сердце у тебя крепкое, могучее. Отдай его матросу…» Пошептал что-то лекарь, вынул из орлиной груди сердце и вложил его в матросскую грудь.

Сбрызнул он то сердце живой исцеляющей водой, и в тот же миг встрепенулось оно, забилось, застучало… Задышала сильная молодая грудь, раскрыл свои светлые очи Петро, расправил широкие плечи, встал на ноги и почувствовал в своих руках еще большую силу… Благословил его лекарь на подвиги, и пошел матрос снова биться за родную землю. А уж тогда даже пуля не могла попасть в его орлиное сердце.

Когда возвращался Петро из Севастополя, то много городов и сел прошел, насмотрелся на людское горе. Если бы походил он по тем местам сейчас, то увидел бы, какая радость теперь везде, какое счастье на нашей земле. За такую землю он во сто крат сильнее бился бы, — закончил свой рассказ старик и кивнул на ярко освещенный памятник герою-матросу, гордо возвышающийся посредине села. Вдаль смотрел славный защитник родной земли, и казалось, что среди вечерней тиши слышно, как в широкой матросской груди стучит вечно живое орлиное сердце.

От Херсона Петр повернул на Вознесенск. Ему советовали ехать до Одессы, а там свернуть на Подольский тракт, но матрос не согласился. Дорога через Вознесенск прямее, по ней и чумаки из Подолья за солью ездили, это он хорошо помнит! К тому же очень хотелось встретиться со своими боевыми товарищами, с которыми вместе выбрасывал из казенной каши осколки французских и английских бомб, с друзьями, которые принесли его в лазарет.

Знал Петр, что именно в Вознесенске стоит Украинский егерский полк. Его перевели туда на зимовку после севастопольской баталии. В этом полку остались Микола Шевченко, Олекса Козак, Егор Шумилин и другие славные воины, с которыми Петр стоял на третьем бастионе. Олекса Козак был земляком Петра. Когда оставляли Севастополь, обнялись крепко, все по очереди, а Микола даже прослезился: «Увидимся ли, братцы? Нам же еще долго в муштре ходить…»

— Увидимся! — еще раз обнял Петр егеря Миколу за сильные, богатырские плечи. — Уже отвоевались, пули за нами не охотятся, смерть за плечами не стоит. Если буду добираться домой через Вознесенск, то и к вам в гости заверну…

Улыбнулся тогда Микола, расправил черные усы:

— А все бывает… Гора с горою не сходится, а человек с человеком сойдется…

И вот матрос Кошка трясется на перекладных из Херсона. Горячее июльское солнце печет немилосердно, ветер из Черноморья катит широкой степной дорогой тучи пыли, а вокруг — выгоревшая рыжая степь без конца и краю, словно море. На обочине дороги розовеют лоскутики чебреца, торчат выжженные солнцем бурьяны. Медленно проплывают над степью коршуны, лениво взмахивая крыльями, стремглав бросаясь вниз.

Петр задумчиво смотрит на раскаленную степь, на редкие, далеко разбросанные друг от друга селения, и ему вспоминаются родные Ометинцы с узенькими покривившимися улочками, заросшими вишнями и сливами, с чащобой лоз и верб над рекой, с ширококронными липами и кленами… Как-то оно там теперь?

Пока на Николаевской почтовой станции меняли лошадей, Петр зашел в корчму, стоявшую напротив. Корчмарь, загорелый, толстый, в шапке с кисточкой, наливал водку, а рядом молодая, черноокая дивчина с сочными алыми губами подавала чарки и принимала деньги. Когда Петр переступил порог, хозяин корчмы, увидев на служивом бесчисленное количество крестов и медалей, выбежал навстречу и стал приглашать, кланяясь:

— Заходите, будьте милостивы… Не знаю, как и величать вас. Гостем будете… Перекусите, выпейте… Горилка крепкая, закуска вкусная…

Петр кивнул на дивчину:

— Из рук такой шинкарки не то что горилку, а и смолу выпьешь.

Чумаки, сидевшие компанией за широким деревянным столом, весело отозвались:

— Правду говорит господин служивый — мы ту смолу пьем-пьем, а от такой шинкарочки отойти не можем…

Девушка вспыхнула, раскраснелась, будто пион:

— И скажут же такое… Лишь бы в краску ввести.

В это время на улице зазвенели почтовые бубенцы, и Петр, наскоро выпив и закусив, поспешно побежал к возку. И снова степь, и снова черное воронье над волнующейся равниной, рябые верстовые столбы… Наконец внизу на солнце блеснула широкой серебряно-голубой лентой река. Это был Южный Буг. Над рекой раскинулся город. Его хорошо видно с горы. Беленькие домики и заросли буйной, как и везде в этом краю, зелени…

И вот Петр разминает с непривычки задубевшие ноги.

— Полк-то найдете, а товарища своего увидите ли, это уж бог знает, — сказал Петру пожилой человек на почтовой станции, тяжело вздохнув.

Матрос на эти слова и внимания не обратил, забросил через плечо ранец с убогими пожитками и пошел дальше. Уже видит он площадь, широкую и ровную, по которой маршируют взад и вперед солдаты, слышит команду офицера.