Читаем Орден (СИ) онлайн бесплатно

Посвящается моей Музе и её дыханию.

Сколько бы я не написал книг, я всё равно не смогу передать миру и миллионной доли твоей красоты.

Но я буду стараться.

Всё будет хорошо.

Дыши.

Спутанность. Время больше не делится на отрезки, протекает сквозь тебя спокойной, безмятежной рекой. Звуки становятся глухими и сливаются в один общий шум. Глаза теряют фокус и начинают видеть полотно целиком, но как будто из-под толщи мутной и тёмной воды. Так проходят минуты, часы и дни.

Размытое пятно на стене. Мохнатый мотылёк расправляет крылья, но остаётся на месте. Словно вспоминает — выхода нет. Из своего угла он шепчет что-то и смотрит своими умными и странными глазами куда-то в самую глубину.

В этом месте ничего не меняется. Тюрьма не может испугать человека, который видел многое. Но вот оставаться наедине с собой и не иметь возможности забивать прожитое новыми ощущениями… неприятно.

В прошлый раз было хуже. Когда ты совсем маленький и только что потерял родителей, всё воспринимается острее. Предыдущей крайней точкой в его личной шкале безысходности значился частный пансионат «Мэнсон». Какой-то меценат и друг семьи посчитал, что там ему будет самое место…

Ублюдок. Вот бы держать эту дверь в памяти навсегда закрытой, но местная атмосфера то и дело возвращает к этим воспоминаниям…

Кроваво-красная кованая оградка, чуть более тёмного оттенка кирпич и белая вязь каллиграфии над крыльцом. Такие как он не могли попасть в «Мэнсон». Это привилегия детей политиков, богачей и знаменитостей. Маленьких мразей, которым никогда не отказывали и которым многое сходило с рук. У них были покровители. Их защищали. А его нет.

Ничего. Он научился сам. Выбрался, стал сильнее, но… снова взаперти. Фраза из рекламного буклета — «после Мэнсона все дороги мира будут открыты перед Вами…» теперь кажется забавной.

После выпуска его потянуло в армию. Хотелось научиться защищать себя и других, чего-то стоить и хоть как-то влиять на этот мир. Перестать быть чьей-то куклой для битья.

И там он нашёл себя. Словно попал в другой мир. Люди не хотели затоптать его, между ними была какая-то непостижимая сила, общность, и под крики инструкторов и муштру он внезапно осознал себя… свободным. Да. Можно и нужно было жить. Развиваться, делать карьеру или же остаться в резерве и получить образование. Но он предпочёл проверить себя и при первой же возможности вызвался добровольцем…

Дурак. Война калечит не только тела. Первые годы казалось, что это пройдёт мимо. Это его призвание, и он со всем справится. Военные будни и лишения он переносил спокойно, словно воздух пропускал их через себя, пока не появились кошмары: сначала во сне, а потом и наяву. Он бежал от них сколько мог… Чудом удалось убедить психолога сохранить секрет — официально его военная карьера была закончена в связи с травмой колена и хроническими болями.

И вот он снова на родной земле, где ничего родного и знакомого нет. Первые шаги завели его в частную психушку. Там его должны были подлатать, ведь впервые с «Мэнсона» появилось ощущение, что он не справится. Но вместо этого — месяц в бреду под убойными препаратами, обрывки бесед с врачами и в группе, отвратительная жратва и ещё более отвратительная компания… И диагноз: посттравматическое стрессовое расстройство и депрессия. Тс-с-с. Рекомендовано больше спать, принимать антидепрессанты и нейролептики, посещать группу поддержки для ветеранов. Не нервничать, не принимать алкоголь и убрать из дома всё холодное и огнестрельное оружие. Отличное начало новой жизни.

Решил остаться в Нью-Йорке. Здесь для каждого найдётся место. Снял квартиру и начал искать работу. Со старыми товарищами встречаться желания не было, хотя их связи и могли помочь. Устроился барменом в заведение под названием «Назарет». Что-то внутри щёлкнуло, когда он проходил мимо. Напомнило об отце?

Ритм новой жизни только сильнее раскрыл эту пасть… Галлюцинации не отпускали, становились всё реальнее и назойливее. Иногда бывало так страшно, что он не мог сдвинуться с места и нормально дышать. Таблетки делали его овощем, но не спасали. Только алкоголь помогал. Словно ставил барьер между этим миром и им.

На новой работе пить не воспрещалось, в меру конечно же. Клиентам нужны были собутыльники и слушатели. Какое-то время даже удавалось получать удовольствие. Никаких обстрелов и фугасов на дороге, много пустых разговоров, забавные судьбы посетителей, флирт с уставшими офисными львицами, размеренность и спокойствие.

Время шло. В колонках над головой звучало всё больше минорных нот, а публика вокруг становилась всё более декадентной. И как-то само собой он снова начал тонуть. Алкоголь перестал помогать, потребовалось что-то более весомое. Косячок тут, косячок там, сигарета на улице, пара пива, несколько шотов за компанию, таблетка экстази в пятницу для поднятия настроения, и дорожка амфетамина в субботу для бодрости.

Его уволили, когда героин уже плотно обвил щупальцами, подавил всякую волю и сопротивление, сделался смыслом и целью. Если говорить начистоту, он не видел в этом проблемы, скорее решение их всех. Никакой ответственности, никаких планов, никаких задач, никакого будущего, никакого прошлого. И никаких кошмаров. Только ежедневные мутные дела — всё ради дозы. Просто и понятно.

Мышцы испарились, оставив скелет обтянутый кожей, лицо стало бледным и болезненным, взгляд немного потух, но зрачки ещё подсвечивались угольками надежды. В тот день, выходя из своего клоповника, он улыбнулся этому отражению, ведь на руках уже была доза, и впереди ждала спокойная и приятная ночь.

Расслабился и не был готов к нападению. Люди в масках вломились в его уютный притон и положили конец затянувшемуся отпуску. Целью был только он. Руки вывернули так, что ещё немного, и они бы выскочили из суставов. Связали, напялили мешок на голову, бросили в машину и долго везли куда-то. Не били и не разговаривали. Да и не надо было — под дозой он и слова-то не смог вставить, не то что мешать им. Муторное воспоминание.

Он пришёл в себя уже голым, под бесконечным ледяным душем. Те, кто это делал, были профессионалами. Никакой жестокости, всё точно рассчитано и под полным их контролем. Два удара дубинкой по икре, тычок в живот, и вот он натягивает больничную сорочку. Строгий взгляд — и он не сопротивляется, пока врачи фиксируют его на койке и подключают капельницу. Сил огрызаться не было.

Ломать начало через сутки. И до этого были попытки завязать, но проходить через такое… это было сильнее его. Лучше никогда не слезать. Героин захватывал тебя раз и навсегда, достаточно было лишь одного свидания.

Тебя рвёт, выкручивает в разные стороны болью и спазмами, ты кричишь и мечешься, будто тебя режут на живую. Всё путается и смешивается в один повторяющийся день. Более сильные личности ломались, пытаясь пройти через это. Превращались в жалкие подобия самих себя. Или же в них открывались настолько отвратительные стороны, что даже самые близкие и родные люди переставали их узнавать. Обезумевшие от болей, ослепшие и оглохнувшие в нескончаемой агонии, готовые на любые, самые бесчеловечные и жалкие решения. Лишь бы прекратить это, хотя бы на секунду.

Чудом он не опустился до такого. Не умолял, не просил пощады, не плакал. Самая маленькая в мире капелька достоинства всё ещё оставалась в нём, и он цеплялся за неё из последних сил.

Много… много повторяющихся дней кошмара. И вдруг — пробуждение. Всё тело ломит, липкий пот и пелена на глазах. Не хватает сил, чтоб сесть. Путь до туалета — всё равно что взбираться на вершину Эвереста без ног. Но эти ощущения, болезненные и неприятные, стали глотком свежего воздуха. Впервые за долгое время его голова оказалась на поверхности…

Окон в палате не было. Никакая это не больница. Его запирали, связывали, когда было нужно, и всё в сопровождении охраны. Никто не отвечал на вопросы.

После ломки и пары выверенных ударов, у него в расписании появились пробежки и лечебная физкультура в небольшом зале. А ещё спустя неделю начались медицинские тесты. Рентген, УЗИ, МРТ, другие странные аппараты, дыхание в трубки, осмотры, анализы крови и психологические тесты. Значительно больше, чем в армии. Приводили в форму и обследовали. Для чего? Будут допрашивать? В чём его обвиняют?

И вот уже два дня — тишина. Шесть лет в армии… Сколько раз его могли убить или взять в плен? Кто бы мог подумать, что это случится на родной земле…

Лиам Иезекииль Гадот. Младший сержант морской пехоты. Личный номер: 14-12-27. Родился 06.08.1992 года. Вот что он им скажет.

Резкий звук механизма двери заставил вздрогнуть. В глаза ударил яркий и мерцающий свет галогеновой лампы. На пороге камеры застыли двое. Женщина-врач, неприятная, холодная и отстранённая сука, для которой Лиам был лишь куском мяса. И какой-то совершенно новый персонаж.

Спорят о чём-то. Не слышно сути, но докторша пытается отговорить своего собеседника и «настоятельно не рекомендует…», но тот лишь отмахивается от неё и входит. Поток свежего и не спёртого воздуха бодрит, зрачки расширяются. Пятно на стене приходит в движение. Мохнатый мотылёк пользуется моментом и обретает свободу.

Сохранять спокойствие. На пороге гость замедлил шаг, застыл и впился взглядом в Лиама. Жуткий. Тёмно-зелёная форма и чин полковника. Словно паук, он прошёл внутрь и занял место напротив. Папка с шумом упала на стол, разделявший их. Дверь закрылась, и пространство комнаты сжалось ещё больше.

— Лиам. Верно? — тон гостя не был угрожающим или холодным, в нём скорее не было эмоций.

Лиам молчал. Он точно знал, что будет дальше. Его могут ошибочно подозревать в военных преступлениях или предательстве. Дело далёкое от гражданской судебной системы. Никто не будет его защищать, общественность никогда не узнает о том, что с ним сделали. Он ответит на множество однотипных вопросов, ответы вряд ли окажутся правильными, и за него возьмутся в полную силу. Пытка лишением сна. Лёгкое и не приносящее особого вреда избиение. Пытка утоплением, через полотенце. Снова череда одних и тех же вопросов. И так далее, по кругу, пока он не сломается и не скажет то, что они хотят от него услышать.

Но вот что тут делает полковник? Публичному человеку, с дальнейшей карьерой в армии не стоит заниматься подобной грязной работой. На его месте должен быть агент без имени и звания, о котором можно будет умолчать, как и обо всех его деяниях. Или он не тот за кого себя выдаёт? Актёр? Седые виски, вполне мог дослужиться. От него несёт военной муштрой и выправкой. Крепкий. Следит за собой. Форма без единой складочки и пылинки. Тяжело достичь такого результата, если не делаешь этого годами, изо дня в день и в этом вся твоя суть.

— Будешь отвечать? — прогнал воцарившуюся тишину полковник.

Лиам расправил плечи, поднял голову вверх и встретился с немигающими глазами гостя.

— Верно. Лиам Иезекииль Гадот. Младший сержант морской пехоты. Личный номер: 14-12-27. Родился 08.06.1992 года. Вы знаете кто я.

— Верно, — неприятно скопировал его голос полковник. — Как себя чувствуешь, Лиам?

— Лиам. Иезекииль. Гадот. Младший …

— С тобой здесь не очень-то хорошо обращались, верно? — перебил его полковник.

— Верно, — холодно повторил Лиам.

Полковник встал, не торопясь прошёлся по камере, осмотрелся и навис над Лиамом.

— Как интересно. Столько перспектив, такой талант. И такая ошибка. Когда ты снял с себя ответственность за то, что происходит, Лиам?

Лиам опустил глаза, но лишь на секунду. Достойного ответа у него не было. Но стоило уже вступить в диалог и попробовать выиграть время. Или… ему уже не выбраться. И стоит проверить, взял ли полковник с собой на беседу своё табельное оружие.

— Вот он, — прошептал полковник. — Именно тот человек, с которым я надеялся встретиться здесь! Разбит, но не сломлен. Приятно познакомиться, можешь звать меня Карл. Ты помнишь своего отца?

Лиам не успел понять вопрос, но что-то вдруг поменялось в полковнике. Его тон… именно таким тоном Лиам однажды сообщал вдове о смерти своего сослуживца — Бенисио.

— А я помню, — помолчав, сказал полковник. — Хороший был человек. Расслабься. Никто здесь не причинит тебе вреда. Большего, чем ты уже причинил себе.

Последние слова полковник произнёс каким-то примирительным тоном. Почувствовал напряжение и готовность? Раскусил. Может, взгляд выдал?

— Вы знали моего отца? Что вам от меня нужно? — немного успокоившись, спросил Лиам.

— Знал, — впервые с начала допросв у полковника проступила улыбка, но такая… словно её вырезали ножом у него на лице. — Мы вместе служили. И тебя я тоже знаю, мы уже встречались.

Может и так. В памяти всплыл один семейный праздник, много взрослых гостей и парень с сигарой в голубой гавайской рубахе у бассейна. Только без усов, седины, с другой осанкой и очень весёлый, жизнерадостный. Не такой, как сейчас, но внешне похож. Или же это ложное воспоминание, рожденное опытным и ловким манипулятором? Отец никогда не был в армии.

— Мы с твоими родителями вместе работали, — полковник уставился в потолок. — То, что ты о них знаешь — это не совсем правда. Не были они журналистами. И смерть их была иной, не в аварии.

Лиам опустил голову, чтобы полковник не заметил тень улыбки, которую он не смог сдержать. Глупость какая, вот и попался этот манипулятор. Мама Лиама дни и ночи проводила за компьютером — писала свои статьи. А отец, возвращаясь из командировок, даже дома не расставался с фотоаппаратом. У него была своя фотостудия, и весь дом был завешан его работами.

— Твоё появление было для них неожиданностью. В нашей работе семейные связи между коллегами не приветствуются. Как и дети. К сожалению, завязать они не успели.

Полковник говорил расслабленно, всё так же рассматривая потолок и не замечая улыбку Лиама. Не похоже было, что он пытался в чём-то убедить Лиама. Просто рассказывал свои байки.

— И что за работа? Хотите сказать, мои родители работали на правительство? — спросил Лиам, пытаясь показать заинтересованность.

— Что-то вроде этого, — уклончиво ответил полковник. — И это я позаботился о тебе, когда их не стало.

Лиам напрягся, словно пёс, который уже не лает, а готов к прыжку. Вряд ли Бенисио смог бы сдержаться. Он бы вскочил и уложил этого «благодетеля» одним ударом. Сильная провокация, ещё немного и Лиама бы накрыло. Глубоко же они копнули. «Мэнсон» уже не важен. Дела минувших дней. Теперь всё видится иначе — не зря он там отучился. Его мозг тренировался, словно тело культуриста, получил преимущество пред другими, обычными умами. Он использовал это преимущество в бою, и оно не раз спасало его жизнь и жизни его товарищей. Просто нужно забыть эти эмоции. Не реагировать.