Читаем Операция «Канкан» онлайн бесплатно

© Матвиенко А. Е., 2024

© Оформление. ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2024

…Новичка в тюрьме заметно с порога. Он только что миновал первый круг ада, изведал грубость при задержании, тяжесть обвинения, крушение тусклой надежды «разберутся же. Он растерян, надломан. И еще не видел беспредела.

В переполненной транзитной камере с этим быстро. Долой полетели запреты содержать раздельно судимых и несудимых, ждущих суда или уже этапа в лагерь. Когда на одну койку, шконку по-тюремному, приходится более двух арестантов, свободных мест не найти и под нарами, все сидят вперемешку. Блатные верховодят, сплоченные, как стая хищников.

Новенький переминается в однобортном костюмчике, некогда пристойном, сейчас жеваном и с мазком крови на лацкане. Брезгует к чему-либо прикоснуться, и я его понимаю, сам был потрясен неделю назад. Жалкие потуги в области гигиены здесь не слишком заметны. Осклизлая пленка на полу, смрад немытых тел и кислых объедков и прочие впечатления набрасываются на человека, шокируют глубже, чем наглость конвойных. Потом привыкаешь.

Ноги новоприбывшего украшают сандалики, уместные летом в Поволжье. Но в лагере… Я шевелю пальцами в сапогах. На зоне они представляют такую ценность, что сплю не разуваясь. Все разговоры, что у своих красть — великий грех, то бишь западло, в транзитной камере не стоят ни гроша. Здесь нет своих, нет долгих союзов, с кем бы ни скорешился — друга скоро увезет этап. Но и тут приходится держаться земляков либо какой-то иной стаи, одиночку загрызут.

— З-здравствуйте!

Его тоскливый взгляд скользит по равнодушным физиономиям сидельцев, плотно занятым нарам, на миг втыкается в крохотное оконце, забранное прутьями.

А, вот и комитет по встрече. В тюрьме очень мало развлечений, появление неопытного новенького вносит разнообразие.

Карманник из Ворошиловска по кличке Тунгус неторопливо плывет по проходу в сопровождении фармазонщика Зямы, залетного одесского жулика. Я ненароком трогаю Василия. Его очередь спать, но концерт пропускать жалко. Вася присаживается и трет глаза пудовым кулаком.

— Какие люди! — расцветает Тунгус. На побитой оспой роже щипача расплывается обманчиво-широкая улыбка с украшением в виде порванной губы. — Что ж так скромно-то? Барахлишко хреновато…

Все достояние первохода одето на нем. В руках, нервно теребящих край пиджака, не видно узелка с едой, последнего гостинца с воли. Нечего отобрать, что можно было бы кинуть в общак и поделить меж семьями. Тунгус злится, оттого скалится в неискреннем дружелюбии.

— Не подскажете, уважаемый, где бы мне… — покупается на улыбку новенький.

— Кости кинуть? Найдем. По месту прописки.

Народ оживляется. Обычно прописка выливается в целый ритуал. Но в КПЗ, транзитках да в пересылках его не делают. Зачем, если эта камера не станет домом на многие месяцы и годы? Значит, Тунгус готовит веселье.

Ничуть не бывало. Он бесхитростно ставит банку кулаком в живот. Человек сгибается от боли, прикрывается руками. В общем, правильно себя держит — не лезет на рожон, не пытается драться с незнакомым блатным. Но и не прогнулся, не начал лебезить.

— Сымай клифт, пока юшкой вконец не изгадил.

Уголовник дергает новенького за пиджак с кровавым пятном. Одежонка с узких плеч явно не по размеру квадратному Тунгусу, но сойдет как ставка в очко.

Я толкаю Васю. Наш выход. Он прикрывает спину, массивный, словно шкаф. Боюсь, толку от него мало в проходах меж шконками. Силен, но неловок. Зато создает антураж. Вроде как последний довод — если меня завалят, встрянет Вася-Трактор, мало не покажется.

— Беспредельничаешь, Тунгус?

Уголовник резко разворачивается. В узких от природы глазенках блестит злость. Его голос звенит фальцетом. Это он зря. Авторитетные воры говорят тихо и веско.

Тунгус верещит:

— С каких пор мужики лезут в дела черной масти?

В базаре главное — идеологическая основа, это я еще в школе усвоил, когда заучивали цитаты из товарища Сталина. Спорить с уголовниками надо правильным языком, «ботая по фене». Мне, почти интеллигентному, воровское арго дается тяжко. Каждую фразу проговариваю внутри себя, чтоб выдать без запинки и с подобающим выражением.

— Мужикам тоже по понятиям охота жить, — начинаю я и моментально получаю поддержку сокамерников. Большинство из них — мужики, к воровской масти не принадлежащие, сидят за бытовуху, алименты и прочие непочетные дела. Апелляция к тюремному закону делает меня правдолюбцем, а Тунгуса опускает до еретиков. — Чморишь первохода, банку выписал, прикид берешь на гоп-стоп. Не, это не по понятиям.

Карманник загнан в угол. Если спасует, уронит себя в глазах черной воровской масти, на всю оставшуюся отсидку его репутация будет подмочена.

— Борзеешь, Волга? Забыл, что до смертинки три пердинки?

Одессит Зяма заходит слева, насколько позволяет камерная теснота. Его должен отсечь Вася. Если не проспит.

— На понт берешь, Тунгус?

Это уже прямой вызов. Я не оставил вору шансов выкрутиться без драки. Он миролюбиво машет рукой, типа «ну ты че», а вторая рука нащупывает алюминиевую кружку. Нормальный прием — отвлечь внимание, потом швырнуть мне в лицо какую-то мелочь. На полсекунды я впаду в замешательство и, если Тунгус не оплошает, очнусь на полу не раньше чем через полчаса, основательно битый.

Кружка летит в пустое пространство, где только что был мой нос. Я встречаю Тунгуса растопыркой. На зоне бокс не канает, лишь варварские удары — в глаза, в горло, в пах.

На-а-а!

Так, очередь его напарника. Зяма получает сапогом. Под шконкой раздается стук, когда он врезается во что-то твердое.

Тунгус на коленях. Голова опущена, не вижу, что делают его руки. Решив не дожидаться какой-нибудь подлости, хватаю за подбородок, резкий рывок вверх. Колено врезается блатному в нос. Урка падает, из пальцев вываливается заточка. Вздумал мне брюхо вспороть, козел?

Новоприбывший бочком протискивается мимо бессознательной тушки вора. Уже выпрямился после банки, только дышит сипло.

— Товарищ… э-э, Волга. Позвольте мне к вам?

Учится. Погоняло мое запомнил и смекнул уже, что одиночки не выживают. Решил примазаться к сильному.

— Че, нам шестерка нужна? — басит за спиной Трактор, и мне второй раз приходится вступаться за новичка.

— Ясен пень. Блатные на нас зуб имеют.

Так что лишние глаза не помешают. Их обладатель робко садится на самый краешек койки. А в камере поднимается шум. Оказывается, Зяма грохнулся к опущенным. У блатных это считается трагедией, несчастным случаем, когда человек невольно прикоснулся к барахлу опущенных. Теперь он зараженный-прокаженный, уважающий себя вор руки ему не подаст.

Не знаю, как сложились бы отношения с блатными, боюсь — скверно, но Зяму, Тунгуса и двух авторитетных воров забирает этап. Спасенный мной недотепа жмется поблизости, боится отойти даже к параше.

— Меня зовут Ганс Карлович Мюллер…

— А погоняло? — вопрос повисает в воздухе, и задавший его Василий врубается, что новичок не знает лагерный диалект. — Ну, кличут тебя как?

По кислой и какой-то бесцветной рожице Мюллера заметно, что о главном атрибуте заключенного он даже не задумывался.

— Ща крикну в окно: тюрьма, дай имя! — щерится мой напарник. — Такую кликуху дадут…

— Да ясно какую, раз Ганс Карлович, — вклинивается сосед напротив. — Фашист!

В камере сложно хранить секреты. Слышно почти все. Как ожидалось, другие сидельцы поддерживают. Гансу ничего не остается, как принять. Vox populi vox Dei, глас народа — глас Божий.

— Фашист так Фашист, — я пресекаю робкую попытку шестерки отмахнуться и задаю следующий вопрос, перечисляя воровские специальности: — На фармазона или там блинопека не похож. По какой статье?

— Пятьдесят восьмая, пункт шесть, — он жалко улыбается и смотрит мне в глаза, будто ждет сочувствия в абсурдности обвинения. — Немецкий, стало быть, шпион.

Это зря. Потом, на Колыме или в Магадане, политические собьются в кучу. Здесь, среди разношерстной уголовки, враг народа становится изгоем. Блатные в такие игры не играют. «Советская малина собралась на совет, советская малина врагу сказала: нет!» В транзитках и пересылках лучше скрывать политическую статью до последней возможности.

— Яволь, герр шпион. И как угораздило?

— Да какой я шпион… — Фашист нервно приглаживает пятерней жидкие светлые волосы, не остриженные пока наголо. — Работал в Липецке, там была военная авиационная школа, готовили немецких летчиков. До Гитлера! А мне говорят — нацисты тебя завербовали. Когда фюрер пришел к власти, немцы уехали.

— А ты? — невольно копирую манеру следаков. Но Мюллер не рассказывает гладко, приходится понукать.

— Перевели на Казанский авиазавод.

— Шпионить! — радостно подсказывает Василий, я шикаю на него.

— …Конструктором. Инженеров арестовали в прошлом году, когда упал «Максим Горький». Ну, АНТ-20. Слышали?

Кто ж не слышал.

— Твоя работа? — снова встревает любопытный сосед, другие сокамерники клеят ухо.

— Что вы! В него какой-то умник на истребителе врезался. Хороший был самолет. Потом успокоилось все, в этом году опять… Меня ночью взяли, из общежития. С немцами в Липецке общался? Выходит — шпион, вредитель и диверсант.

Недоверие в камере такое густое, что можно резать ножом. Тут все невиновные, с их слов, конечно. «Мусора дело шьют, волки позорные». Но каждый знает про себя, что рыло в пуху по самое не балуйся. Значит, и Фашист не зря елозит по шконке тощим задом.

Демонстративно теряю к нему интерес. Если что-то важное имеет сказать, молчать не будет. Вон сколько наплел про секретные дела — немецкую учебку и авиационный завод.

За следующие сутки Мюллер расспрашивает про тюрьму и понемногу привыкает к новой жизни. Раньше был личностью, теперь простой зэка. Эти две буквы — ЗК — недавно означали «заключенный Каналстроя». С завершением Беломорканала так зовут нас всех.

Мне в двадцать один смешно его поучать, вдвое старшего, попутно гонять с мелкими поручениями. Тем более сам за решеткой сижу всего на неделю больше. Может, он и правда шпион, мало о нас сведущий?

— Вас Волгой величают, потому что вы с Поволжья?

— Не угадал. Слышал, как судья на ринге кричит «бокс»? Или на фехтовальной дорожке «ангард»? «Волга» на блатном языке означает сигнал к драке.

Фашист добросовестно учит феню. В лагере без этого невозможно.

— А как вас до тюрьмы звали?

— Теодор Нейман.

Его глаза мутно-оловянного цвета подозрительно выпучиваются.

— Еврей?

Вася радостно гыкает. Точно, новенький наш — фашист, раз не любит евреев. Объясняю, что евреем был Зяма, он же Зиновий Гойхман, схлопотавший от меня по мордасам. Я из немецкой поволжской семьи.

Ганс Карлович побаивается Васю, больше ко мне тянется.

— Скажите, Волга, вы — человек образованный, в отличие от… От остального контингента. Как же вы… во всем этом…

Во всем этом навозе? Кричу от восторга! С детства мечтал. Но — так выпало.

— Первые сутки на стену лез. Задирался и дрался со всеми, чуть не пришили. Потом один дедок, из воров-законников, тихо так говорит: не мельтеши. Прими зону, и она тебя примет. Другого не будет. И завтра, и через месяц, и через год. Я твердо решил приспособиться и выжить, сколько бы ни впаяли — десять, пятнадцать лет. В лагере моя образованность до звезды.

Оловянные глазки Фашиста изумленно моргают.

— Но в лагере есть же культурные! Инженеры, служащие.

Смотрю сочувственно.

— Есть. Их так и зовут — лагерная пыль. Выживать на зоне, даже получать некие радости этой жизни умеют только воры. Я у блатных учусь — держаться, говорить, вести себя по понятиям.

— Получается?

— Не всегда. Зачем-то на Тунгуса с Зямой сорвался. Подфартило — этап ушел. Законники мне бы растусовали, что рамсы попутал, — замечаю его непонятливость и перевожу с тюремного на русский: — Популярно объяснили бы мою ошибку, возможно — пером в бок.

Ганса не радует перспектива становиться законченным зэком.

— Покурить бы…

Ну, здесь нет папиросного ларька. Пиджак с кровавым пятном уплывает в недра камеры, взамен получаем горсть табака-самосада и кривые обрывки газетной бумаги.

— Учись, Фашист, — веско талдычит Василий. — Курева всегда мало.

Он глубоко вдыхает вонючий дым, отдает мне самокрутку. Бывший владелец пиджака получает бычок последним. Всего одна жалкая затяжка, и огонек обжигает пальцы.

— У вас в Германии, небось, сигары буржуйские?

Новичок не успевает ответить Трактору, что он советский немец. Наши национальные откровения прерываются. Пупок с лычками сержанта выводит меня и Мюллера в коридор, втыкает носом в стену. Гремят замки, лязгают двери, повторяя в миллиардный раз тюремную музыку. Нас ведут куда-то вниз через бесконечные лестницы и проходы, широкие по дореволюционной моде. Но даже бесконечность рано или поздно достигает финиша. В нашем случае это пенал метр на два метра, не только без койки, но даже без стула. Наконец, меня вталкивают в допросную камеру, где стол и два табурета, все привинчено к полу. Хмурый лейтенант госбезопасности топчется на месте. В руках у него тощая папочка с моей фамилией на обложке, протягивает ее капитану, что занял насест за столом.

— Еще один, товарищ капитан. Пятьдесят восьмая — двенадцать, недонесение о контрреволюционном преступлении.

Старший из двух гэбэшников — наверняка любимец женщин, чернявый красавчик кавказского типа с тонкой полоской усов. Летеха такой же простой, как все наши поволжские. Молодая лысина и полнота здорово портят облик грозного гэбиста с орденом Красного Знамени на застиранном сукне гимнастерки.

— Связан с Мюллером?

— Нет, товарищ капитан. Член семьи изменника Родины. Его тоже — в Москву?

Дело принимает неожиданный оборот. Откуда-то свалились залетные москвичи. Лубянка забирает Фашиста у Казанской госбезопасности. Вот новости! И меня заодно?

— Обязательно! — смуглая рука с редкими волосиками властно шлепает по столешнице. — Что вообще у них за порядки? Почему враги народа в одной хате с блатными? Не во внутренней тюрьме НКВД?

Я сочувственно киваю. Да, непорядок! И общество ворья мне опостылело до поросячьего визга.