Читаем «Оно даже не прошло» онлайн бесплатно

Мне семь лет. Я бегаю по нашему большому загородному дому, лавируя между собравшихся гостей. Дедушке исполняется семьдесят лет, и в честь юбилея мои родители подготовили для него нечто особенное. Я посвящён в тайну и горжусь тем, что надёжно хранил секрет последние два месяца, но теперь с трудом сдерживаю волнение: мне не терпится увидеть дедушкино лицо, когда ему вручат подарок, и услышать, что он скажет после. Но особенно я волнуюсь потому, что и сам толком не знаю, что это за сеанс, две минуты которого вся семья в складчину купила дедушке.

Подготовка шла долго. Деда под убедительным предлогом удалось выслать на морской курорт, а тем временем в дом начали регулярно приезжать люди в аккуратных серых комбинезонах — «сканнеры», как их называл папа. Исподтишка я наблюдал за ними, пытаясь догадаться, что они делают. Они не были похожи на заурядных техников, которые устанавливали интернет или чинили квантовые компьютеры. Серые комбинезоны держались вежливо, но почти не улыбались, мало разговаривали, подолгу настраивали аппаратуру и, казалось, едва замечали, что рядом был кто-то ещё. Больше всего меня озадачивала длинная палка, с которой они заходили в каждую комнату и медленно водили ей по полу, потолку, стенам, мебели, личным вещам. Будто искатели кладов с металлодетекторами, которые так глубоко погрузились в свои мысли, что не заметили, как забрели с пляжа к тебе в дом.

Так продолжалось три-четыре недели. А потом серые комбинезоны в один день собрали вещи и исчезли, пообещав, что всё подготовят к празднику. Ничего не подозревающий дед вернулся довольным и загорелым.

Вот он сидит во главе стола — высокий бровастый старик, сохранивший, несмотря на возраст, осанку и хриплый гулкий бас, от которого дрожит шампанское в бокалах поблизости. Грозные морщины на его лице умеют складываться в причудливые узоры, передавая мельчайшие оттенки раздражения или гнева. Обычно одним своим видом он наводит первобытный ужас на детей и придаёт почтительности взрослым, но я совсем не боюсь старика. Я люблю деда, обожаю с ним играть и за последние годы научился, как хиромант, виртуозно трактовать хитросплетения этих морщин. Сейчас его морщины говорят о том, что дед догадывается по шёпотам и мимолётным взглядам о готовящемся сюрпризе, но виду не подаёт.

Застолье. Я ёрзаю на стуле и посматриваю на родителей, пытаясь понять, не настало ли время для подарка. Через час отец наконец-то встаёт и произносит речь. Слово сеанс волной расходится по комнате и гасит все посторонние звуки. Все взгляды обращены на деда. Тот неторопливо поднимается, шуткой разряжает обстановку и выходит из зала в сопровождении отца и уже знакомых мне двух мужчин в серых комбинезонах, возникших невесть откуда. Я сижу как на иголках: мне втайне хотелось самому посмотреть сеанс, а теперь придётся изнывать от нетерпения ещё пятнадцать минут.

Взрослые продолжают есть как ни в чём не бывало, но многие поглядывают в дверной проём, откуда должен появиться дедушка. Сначала я рассматриваю гостей, потом начинаю скучать, но всё равно первым замечаю начавшееся шевеление на другом конце комнаты. Дед выходит, поддерживаемый моим отцом и ещё одним техником, и его сразу окружают родственники, встав плотной стеной.

Я вскакиваю со стула, бегу, протискиваюсь сквозь толпу в первый ряд и чувствую неприятный холодок, побежавший по спине. Дед плачет. Я уже знаю, что плачут не только дети, тут для меня ничего удивительного нет. Вот только у деда — не сентиментальные стариковские слёзы, какие иногда можно увидеть у хороших актёров в кино (тогда люди ещё смотрели кино). О нет, он плачет навзрыд, всхлипывает и не может остановиться, словно ребёнок, разбивший коленку. Искривлённые губы вздрагивают, огромные руки трясутся, морщины ходят ходуном по лицу, как рыбачья сеть, наброшенная на штормящее море, и я ничего не могу прочитать по их узору. Через минуту дед успокаивается и рассказывает, что видел маму и себя, маленького мальчика, рядом с ней на веранде нашего дома. Был тёплый и солнечный август. Он только что запустил маме в волосы божью коровку и теперь, сочиняя на ходу, пел песенку о том, как хорошо ей живётся в маминых густых волосах. Мама заливалась смехом, и он хохотал вместе с ней.

Дедушка говорит, что больше никогда в жизни не был так счастлив, как в тот день. Повисает тишина. Дед стоит, бессильно опустив руки, и смотрит на остальных. Двое в серых комбинезонах вежливо улыбаются где-то сбоку. Взрослые робко шепчутся и растроганно шмыгают носами. Мама и папа в восторге: сюрприз удался как нельзя лучше. Я пристально смотрю на дедушку, прислушиваюсь к себе и мучительно пытаюсь сообразить, что же тут не так.

Наконец до меня доходит — глаза. Я хорошо знаю этот взгляд, это взгляд разочарования. Всякий раз, когда я был сильно перед дедом виноват (грубил от детской горячности, попадался на вранье, тайком что-то ломал и пытался скрыть), у него были такие же глаза. В них была такая же растерянность, словно я сосредоточил в себе один из главных изъянов мира, который нельзя исправить, и потому остаётся лишь вздохнуть и смириться. Возможно, это всего лишь моё детское воображение. Но я не выносил этот взгляд и из кожи лез вон все следующие дни, чтобы загладить вину и изгнать его из глаз деда.

Теперь дед смотрит этим взглядом на всё вокруг. Но никто в комнате, кроме меня, не видит его глаз, не чувствует это немое недоумение, обращённое к миру, не оправдавшему ожиданий, вдруг поблёкшему по сравнению с прошлым. Я каменею от ужаса, и мне кажется, что очень большой механизм как будто сломался навсегда, что дед так и застынет с этим своим взглядом там, где стоит, а мы замрём вместе с ним, и время остановится везде и для всех. Оказывается, я был почти прав.

10 декабря 2053 года

(Б. Хоофт, Е. Уилер, Фр. Кантор, Нобелевская премия по физике «за решающий вклад в разработку голографического метода вычислений прошлого»)

Ваши Величества, Ваше Королевское Высочество, уважаемые коллеги, леди и джентльмены.

В XIX веке великий французский учёный Пьер-Симон Лаплас мечтал о формуле, в которую вошли бы абсолютно все силы во вселенной и расположение всех её мельчайших частиц. Это была бы формула колоссальных размеров, зато ум, который мог бы объять такое количество информации, — его часто называют «демоном Лапласа» — сумел бы увидеть будущее. Ему было бы известно всё, что произойдёт в следующее мгновение во вселенной: от появления звёзд до дрожания пылинок в луче солнечного света.

Конечно, Лаплас ошибался, считая, что такая формула в принципе возможна. В XIX веке никто не знал о квантовой механике и её принципе неопределённости, который запрещает нам вычислять будущее. Но моему сердцу эта ошибка всегда была дороже многих бесспорных законов физики, потому что она выражает тайную мечту любого настоящего учёного. Это мечта узнать о мире как можно больше — желательно всё.

Думаю, что ни один человек, принадлежащий к миру науки, не станет с этим спорить. Но теперь, стоя перед вами, я хочу воспользоваться случаем и сделать одно признание — надеюсь, никто из коллег не обидится на меня, если я выдам наш общий секрет. На самом деле, помимо жажды познания, всеми учёными мира движет кое-что ещё. Мы хотим победить смерть. Не поймите меня неправильно: я вовсе не имею в виду эгоистичное желание жить вечно. Бессмертие и бесконечная жизнь — совсем не одно и то же. Скорее, мы хотим побороть смерть как закон, как неумолимый факт, рядом с которым нам приходится существовать. Мы хотим изменить тот невыносимый принцип, согласно которому вещи разрушаются, известное вновь становится неизвестным, а люди забываются и забывают.

Сегодня мне выпала честь говорить от лица нескольких тысяч учёных, техников и инженеров, которым совместными усилиями удалось сделать первый шаг в этом направлении и создать место, где ничто не исчезает. Место, где каждый наш вздох, каждое наше слово, всё, что мы видели и к чему прикасались, всё, что мы любили и чем гордились, — всё будет сохранено для наших детей и внуков. Больше никто не будет забыт и не уйдёт навсегда — разве не это люди называют бессмертием?

Наше громадное счастье и великая ответственность — знать, что теперь каждое мгновение нашей жизни будет предоставлено на суд потомкам. Награда, которую мне вручили, говорит о том, что и Нобелевский комитет признаёт исключительную важность и трудность такого знания. Но я уверен, что нам по силам с ним справиться. Теперь, когда нам дан шанс разобраться со своим прошлым, мы можем с надеждой идти в будущее. От имени всех, кто совершил со мной этот первый шаг, я благодарю вас за оказанную честь.

Исторический факультет, на который я поступил десять лет спустя, одним из первых в стране закупил оборудование для сеансов. Администрация любила щегольнуть новинкой, поэтому нас, первокурсников-историков, через неделю после начала занятий повели смотреть подборку из нескольких учебных сеансов, уже имевшихся в распоряжении у университета.

Сама технология тогда ещё не стала повсеместной. Индивидуальные сеансы, наподобие того, что подарили моему деду, становились популярнее, но всё ещё считались слишком дорогим развлечением, сами фрагменты стали длиннее, подробнее, с меньшим количеством шума и цифровых помех. Коммерческий потенциал изобретения вот-вот предстояло открыть: через пару лет первые компании начнут использовать сеансы как бесхитростную ярмарочно-туристическую забаву, показывая зрителям бессобытийные уличные сценки из прошлого: толпу на вокзале, офисных работников на выходе из небоскрёба. Сложные сеансы, воспроизводящие важные события или частную жизнь исторических личностей, пока ещё оставались в полном распоряжении учёных.

Вот я — переминаюсь среди стайки однокурсников. Мы бестолково топчемся у голой белой двери, за которой находится комната для просмотра, и нервно перешучиваемся. Для многих это будет первый сеанс в жизни. Для меня тоже, но история про моего деда, рассказанная с некоторыми незначительными изменениями, зарабатывает мне нечто вроде репутации знатока. В другом конце стайки стоит красивая одногруппница Лиза, в которую я уже по уши влюблён, но пока только вежливо здороваюсь. Рядом с ней ещё три человека с хорошим настроением и громким смехом — непреодолимое препятствие для моей стеснительной натуры. Пока я обдумываю наиболее естественный способ передвинуться в другую часть пространства и невзначай приклеиться к её компании, приходит преподаватель-аспирант с ключами и скучающим лицом.

Нас запускают внутрь, в большой и абсолютно пустой зал: сплошные тёмносерые стены, мягкий ровный свет, устланный мягким ковром пол, на котором не слышны шаги. Аспирант раздаёт мягкие линзы и наушники и параллельно проводит инструктаж. Мы — гости, люди внутри — это герои сеанса, это общепринятая терминология, привыкать к которой лучше начать уже сейчас. Могут возникать помехи из вокселей — трёхмерных пикселей, это нормально. Кроме того, нам должны показать не просто один сеанс, а целый триптих.

Первый сеанс — гордость филологического факультета и всех пушкинистов страны: семь минут из последней дуэли Пушкина, один из самых старых фрагментов, вычисленных на данный момент в мире. Второй — двадцать с лишним минут из оттепельной Москвы, быт семьи, только что заселившейся в хрущёвку на Новых Черёмушках. В конце нам покажут подарок немецких коллег: Гитлера, занимающегося сексом в ночь с 17 на 18 апреля 1945 года.

Одиннадцать минут. Аспирант терпеливо выжидает, когда закончится гул из шуток, и снисходительно добавляет, что для нас это хороший повод поучиться профессиональной выдержке историка: не отвлекаться на порнографическое содержание голограммы, а, например, рассмотреть интерьер, записи на столе и отметить другие важные детали. Я слушаю вполуха, потому что пялюсь на Лизу, стоящую напротив, и пытаюсь восстановить по памяти расположение трёх родинок вверху её левой груди, скрытых сейчас за блузкой, но основательно изученных мной по фотографиям во всех соцсетях, где я смог её найти.

Тем временем все вставляют линзы и разбредаются по залу. Свет в комнате медленно затухает, и несколько секунд мы стоим в полной темноте. Потом вокруг начинает белеть, слух заполняется шумом ветра, предметы начинают приобретать очертания. Я стою на небольшой поляне, покрытой глубоким снегом, блёкло-голубым в свете надвигающихся сумерек. Слева — простой забор, чуть вдалеке — чёрный лес, три берёзы стоят поблизости. Два человека методично вытаптывают рыхлый снег. Рядом на небольшом расстоянии друг от друга лежат две шинели — дуэльный барьер. Повсюду виднеются полупрозрачные фигуры других студентов — так зрители сеанса отображаются друг для друга, чтобы не было случайных столкновений.

Подальше, рядом с дорогой, скрытой кустами, стоят сани и видна фигура, кутающаяся в шубу. Кто-то догадливый соображает, что это Пушкин, и через секунду к нему уже бежит вся группа. Их слабые, призрачные силуэты удивительно органично смотрятся посреди холодного синего пейзажа.

Я остаюсь смотреть на секундантов. Они ёжатся от мороза и сильного ветра, шмыгают носами, высоко задирают ноги, чтобы припечатать очередную порцию снега. Меня почему-то завораживают их движения — такие узнаваемые и естественные, но оттого и выглядящие ещё более странными. Нет ничего удивительного в том факте, что два с половиной века назад люди так же дрожали от холода, как сейчас, но наблюдать это воочию — обескураживающее зрелище.

Они слишком реальны, и именно поэтому в их реальность мозг поначалу отказывается верить. Данзас и д’Аршиак выглядят актёрами на съёмочной площадке костюмного фильма, а не настоящими секундантами на пушкинской дуэли.

Из ступора, вызванного этим нехитрым парадоксом, меня выводит женский голос.

— Странно, снег не чувствуется, а всё равно хочется поднять ноги повыше. (Это она. Не тупи, скажи что-нибудь.)

— Да, даже жалко, что в сеансах нет осязания. Как в стриптизе — смотреть можно, трогать нельзя.