Читаем Они устали онлайн бесплатно

5 августа 1999 г. – 1 сентября 2000 г.

В этом году им суждено было пережить сначала много радости, а потом много горя. Сколько им было положено радости, они к концу лета все получили сполна. Но год еще не кончился. Теперь им предстояло пережить горе.

Над детской кроваткой с тихим звоном качается китайская игрушка. Три обезьяны сидят спиной к спине. Одна закрыла себе лапами рот, вторая закрыла уши, а третья закрыла глаза.

– Она у тебя по килограмму в месяц набирает? – убрав за уши волосы, женщина склонилась над только что проснувшейся и удивленно таращившей глаза девочкой.

– Я даже не знаю… – запахнув на груди халат, пожала плечами Юля.

– А ты посчитай. От того веса, с которым она родилась, отними двести грамм. Потому что когда их выписывают, они грамм на двести худеют обычно.

Посмотрев на часы, Люба достала из сейфа шоколадку. Захлопнула журнал и посмотрела вниз. Подходило время обеда. Сейчас она выключит лампу. Выйдет из своей клетки, закроет ее. Потом будет долго осторожно спускаться вниз по зарешеченной лестнице и пойдет к своей подруге.

Налив чай, они вдвоем сидят в кабинете. Ярко светит солнце, за окном на зеленой лужайке лежат рабочие. На столе возле компьютера стоят фотографии улыбающихся детей в золоченых рамках.

– Ой, ну ее! Нашла к кому ревновать! – махнув рукой, фыркнула Люба. – Какая там любовница? Там ребенок. Я ей говорю: «Он у тебя педофил?» Нормальный мужик пока ее уговорит, у него все желание пропадет. Ты ее сама видела? Там такая девочка жеманная, жизни не видела, ее не обламывали никогда.

В коридоре голоса приглушенно нудят, скрипит паркет от чьих-то торопливых шагов.

– Кстати, Люба, а что там про нашего поросенка слышно? Ты говорила, что тебе из деревни должны привести.

– Должны, но не обязаны.

– Мы ведь на двоих договаривались взять с тобой?

– Тот мужик, который обещал, он говорит, что сейчас по всем деревням фуры ездят. Все подряд сметают подчистую. В Москву и Питер везут. Вот поросята еще маленькие, они хозяев предупреждают: «Никому их не отдавайте. Когда откормите, мы за ними приедем». Даже не торгуются. Так что скоро голод наступит. Там у них, видно, жрать совсем нечего.

– Да, голод будет в обязательном порядке. Давно обещают. Все с этим кризисом долбанным. Куда такие цены?

– Я вот только одного не понимаю. У них там кризис. А мы тут при чем?

Они видят, как за окном вразвалочку проходит мимо их ровесница. Обтягивающие брюки выгодно подчеркивают ее зад и ляжки. У нее коротко острижены обесцвеченные волосы, яркие красные губы. Вид у нее почти хулиганский. Но закончится смена, она переоденется и превратится в строгую добропорядочную даму. А пока она подошла к стоящему на палящем солнце с обнаженным торсом и с закрытыми глазами мужчине, посмотрела на него с усмешкой и, не вынимая рук из карманов, толкнула его плечом и произнесла очень скверную шутку.

– Слушай, Люба, у тебя знакомых нет таких… Короче, надо с моего бывшего родственника быстрее долг выбивать. А то скоро все в фантики превратится.

– А зачем кого-то искать? – удивилась Люба. – Подошла к мордастому Сереже, пусть берет своих черных и наезжает на него. Он давно этими делами занимается.

– А чего он тогда на заводе работает?

– Так он здесь ворует! Ты когда видела, чтобы он работал? Целыми днями на складе в карты играют.

Вздохнув, Люба посмотрела на часы. Поднялась из-за стола и стала прощаться:

– Ладно, пора бежать. А то меня, наверное, потеряли.

– Что там, кроме тебя, работать некому?

– У нас всего три бабы. Катька-чувашка, Верка-мордовка и Гулька-татарка.

– А ты кто?

– Как кто?! Любовь Сергеевна. Ко мне все только так обращаются.

Грохот, свист. Вонь и брызги эмульсии. За станком пожилая женщина работает, двумя руками держит палку и ворошит мусор в контейнере. В майке, лямка лифчика сползла с плеча. В углу рта висит сигарета. Надпись на майке: «YES!» Проходя мимо нее, Люба махнула рукой. Женщина кивнула, морщась от дыма сигареты.

В глубокой нише седой старик удивленно изломал черную бровь и внимательно рассматривает эротический журнал. Проводив Любу взглядом и поправив очки на носу, облизнул палец и перевернул страницу.

Шаткой походкой с опущенной головой навстречу идет слесарь, в его железном ящике звенят инструменты. Пропустив его, Люба покачала головой и крикнула:

– Эй!.. Алле, гараж!

Он хмуро обернулся. Посмотрел стеклянными глазами, улыбнулся и раскланялся.

– Пьянь безбожная! – усмехнулась Люба.

Это была ее первая любовь. Вместе на завод устраивались. Потом целый год встречались. Страшно представить, как давно это было.

Возле лестницы молодая женщина в белой косынке достает из кармана и бросает на пол семечки. Пугливые голуби толкаются у ее ног. При любом резком движении, хлопая крыльями, они взмывают вверх.

– Ты меня ждешь? – удивилась Люба.

– А где ты ходишь? Ты ведь знаешь, что я в отпуск ухожу. Сегодня последний день работаю.

– Вера, извини, я забыла совсем.

Они стали подниматься по лестнице. Оправляя халат, Вера возмущенно сказала:

– Эта наша звезда опять учудила. Знаешь чего?

– Не знаю. Сейчас расскажешь.

Открывая ключом дверь своей клетки, Люба увидела далеко внизу толпу в строгих костюмах и галстуках.

– А эти болтуны здесь до сих пор? – проворчала она. – А чего он не уезжает? Я с ним поговорила. Чего ему еще надо?

– Говорят, он поезд машин увозит с собой. Зарплату опять не дождемся.

…У него пухлые румяные щеки, большие овальные очки. В светлом костюме, галстук в горошек. Про него все говорили, что не похож он на бывшего генерала. Он прокатился по испытательному треку на сошедшей с конвейера машине и похвалил.

Его везде сопровождает свита государственных служилых людей, желающих ему угодить. Сам он похож на китайского мандарина. По императорской иерархии чиновник высочайшего класса. Мандарин с красным шариком. Его нужно носить на руках, обмахивать гигантскими веерами, защищать от неизвестных коварных врагов бутафорскими деревянными мечами.

Позади него стоят десятки чиновников и охраны, впереди стоят сотни рабочих. Слушая вопрос, он хмурит брови и сердито поджимает губы. Волнуясь, Люба мнет в руках платок:

– Вот у меня дочь замуж вышла, родила ребенка. Скоро у зятя отсрочка заканчивается. Вчера в новостях показали, что там опять начинается непонятно что. Вы скажите нам, всем матерям…

– Воевать мы ни с кем не собираемся. Русские солдаты больше не будут погибать на Северном Кавказе.

У причала его ждал теплоход для дальнейшего путешествия по Волге. Зеленые волны бились о белый борт корабля, в Дагестане в это время начиналась вторая чеченская война, а в Москве принималось решение о его отставке. Хотя он успеет в этот день слетать в Дагестан. А потом в восемь часов утра его срочно вызовут в Кремль и велят освободить кабинет. По слухам он, набравшись смелости, обиженно спросит:

– За что?!

Потом он войдет в зал заседаний правительства. Вот это видела вся страна. Подвинет стул, собираясь сесть на место председателя, но неожиданно передумает, одернет пиджак, встанет прямо и с раздражением скажет:

– Садиться не буду, чтобы не засидеться. Буду стоя. Я вчера из Дагестана. Одно могу сказать. Ситуация тяжелая. Возможно, что мы потеряем Дагестан. Да, Николай Емельянович?

Он лениво потянулся и ущипнул сидевшую к нему спиной девушку, от чего она с воплем подскочила. Вынув изо рта и прилепив под столом жвачку, он спросил:

– Это что за овца?

– С той смены перевели. А что?

– А нашей козы белобрысой нет сегодня?

– Скользит.

Он вылез из подвала и тяжело вздохнул. Выпрямившись, седой бригадир Бреус вытирает тряпкой испачканные маслом руки.

– Дядя Саня, посиди с работягами!

– Какой я тебе дядя? Я старый, по-твоему?

– Нет, дядя Саня. Это просто у тебя голова седая.

– Я весь седой. И голова, и яйца. Слишком много они видели страшного.

Седой бригадир сел за стол и достал сигареты. Закурив, повертел в пальцах порванную резиновую прокладку и бросил на пол.

– Вы вот не знаете. А раньше при коммунистах горсть вот этих позорных сальничков самолетом привозили черте откуда. Лишь бы конвейер не встал. Если раньше главный конвейер стоял больше часа, сразу звонили в Москву. Любой вопрос решался.

– Зато сейчас он неделю будет стоять, никому до него дела нет. Никто даже не поинтересуется.

Сплюнув, молодой слесарь растер плевок подошвой ботинка и процедил сквозь зубы:

– Сейчас в Москве, наоборот, стараются задушить этот ВАЗ совсем. Вы заметили, как кто с Москвы приезжает, сразу зарплату платить нечем, денег ни на что нет. Кормить этих чертей.

– Вот был бы я сейчас в правительстве, я бы что сделал? – обвел всех взглядом Князев. – Взял бы весь бюджет и на полгода отдал бы его на оборону, восстановил бы армию такую, какая раньше была. Все равно все полгода как-нибудь проживут. Ты проживешь полгода? Все как-нибудь протянут. Зато нас во всем мире опять уважать будут.

– Взять Тихоокеанский флот, погрузить на него пьяных деревенских мужиков с вилами и отправить в Штаты!

– Раньше никто не смел против Союза тявкнуть, все боялись. А сейчас, как босяки, шляются по всяким валютным фондам, клянчат денег. А нам полмира должны.

В прореху расстегнутой рубашки видно, что на шее у него висит на толстой цепи большой крест. Тщательно показаны страдания распятого человека. Раны истощенного тела, мученически склоненная на грудь голова.

– Если в Штатах в какой-нибудь тюряге кофе холодный подадут на завтрак, там сразу бунт.

– Профсоюз американских урок, да? – он криво усмехнулся. – Типа «Единства» такая же беда?

– А чего ты смеешься? Так и есть.

– Раньше здесь нормальные люди работать не хотели. Вьетнамцев сюда завозили. А теперь моему сыну, который пять лет на инженера учился, чтобы простым рабочим сюда устроиться, мне надо было взятку дать. Превратили завод в мешок денег, из которого берут, сколько им надо. Ни производство, ни люди. Ничего им не нужно.

С крыши капает вода. В углу под ящиками монотонно стрекочет сверчок.

– Слышали, в дирекции с двадцатого этажа менеджер выбросился?

– Выкинули, скорее всего.

– Он три предсмертных записки написал.

– Не жалко. Там нормальных людей нет. Одни жулики.

– В Самаре вон на них только начали копать, они им УВД вместе с ФСБ спалили. Там пятьсот уголовных дел лежало на все заводское начальство. Теперь часовню рядом построили грехи замаливать.

– Там вроде приказ вышел, чтобы всем следователям дела по памяти восстанавливать.

– Как ты себе это представляешь? И кто там будет восстанавливать? Тебе говорят, что там всю контору спалили. Семьдесят человек сгорело!..

– Правильно делают, что спаивают русский народ. Если он трезвыми глазами вокруг посмотрит, то он от такой жизни вот этими руками все крушить и всех резать пойдет!

На столе лежали эти руки. Волосатые, мозолистые, обожженные, в веснушках, порезанные, без пальцев.

– На ВАЗе десять тысяч ИТР лишних. Мы их кормим, всю эту шлаебонь, а они думают, что они нас. На жизнь нам дают.

– Что ты сравниваешь себя с ними? – у него кровью налилось лицо, вспухли вены на горле. – Они кто такие? Я специалист, рабочий человек! А они кто? Перхоть подъяичная!

Стоя на балконе, она смотрела на футбольное поле. Это был самый короткий путь, которым сын обычно возвращался из школы. Увидев его, идущего с тяжелым ранцем за спиной, она пошла на кухню и поставила миску с супом на плиту.

Когда Вера посадила его за стол, поставила перед ним тарелку, неожиданно раздался звонок. Взглянув на себя в зеркало, она пошла открывать общую железную дверь. Идя по длинному коридору, стараясь не наткнуться на коробки, мешки, велосипеды и санки, наставленные соседями возле своих дверей, она громко спросила:

– Кто стучится дверь моя?

Хлопнув дверями, уехал лифт. Люба грубым голосом грозно ответила:

– Свои!

Пройдя на кухню, Люба угостила мальчишку конфетами и ткнула его в бок острым ногтем.

– Вера, нужно, чтобы ты из отпуска пораньше вышла. А то все болеют, работать некому. Начальник меня сегодня специально пораньше отпустил, чтобы я к тебе съездила.

– Чем это они болеют? – недоверчиво спросила Вера.

– Да ну их! – Люба махнула рукой. – Не бери в голову. Я скажу, что ты не согласилась. Или тебя дома не было?

– Скажи, что я в деревне у матери.

– Скажу, что пришла, замок поцеловала и ушла.

– Или выйти? А то потом…

– Не переживай, ничего он тебе не сделает. Он все равно от нас уходит. У него заявление подписанное лежит.

– Куда?

– В лабораторию переводится. Будет теперь начальником спирта у них. По уничтожению спирта.

Проводив сына, они сели за стол. У Любы под блузкой тугие лямки лифчика продавливают полные плечи. Она громко восклицает и хлопает рукой по столу:

– А я вот такая женщина! Я не могу где-то за спиной у кого-то… Я всегда всем прямо говорю. А то у нас все хитрые, одна я простая. Разве не так? Когда я все для них делаю, они это не ценят. Словно так и должно быть. Вот теперь пусть они меня только попросят.

Нанизывая грибы, она цокала вилкой по тарелке, в которую Вера кольцами крошила лук.

– А то они все там любители на чужом в рай въезжать… – глухо проворчала Люба, трогая нитки бус на груди. – Ох, как мы однажды с ней сцепились. С Гулей я имею в виду. Она начала одну молодую осуждать. Вот, мол, такая и сякая. А я не выдержала и говорю ей: «Ой, ты, моя праведница. Она гуляет, так она еще молодая. А ты, фарья старая, и то не остановишься никак». На самой пробы негде ставить, и при этом еще выступать берется. Я тебе не рассказывала? Бросала она ведь и мужа, и детей. Директору нашему на нее анонимку присылали. Нам потом секретутка его давала читать.

– А что там в анонимке было?

– Ты спроси, чего там только не было! Я что хочу сказать. Я за столько лет, что я работаю, я здесь все про всех знаю. Но я молчу. Хотя про Людмилу нашу я бы тоже сказала, что это клизма трехведерная. Со вторым мужем она знаешь, как сошлась?

– Знаю. Зато сейчас живут нормально.

– Ой, брось! – поморщившись, Люба махнула рукой. – Он ее загонит раньше времени. Она и так пашет без отдыха, а он ей только и успевает заказы новые подыскивает. Она здоровье себе надорвет, и он ее бросит. Это сестра должна быть богатая, а жена здоровая. Больная она ему нужна будет? Больная жена мужу не мила! Ты мне лучше другое скажи. Ты со своим думаешь разводиться?

Достав сигареты, она подошла к раскрытому окну. Пожав плечами, Вера вздохнула:

– Думаю.

– До сих пор думаешь? Он ведь идиот… – закурив, Люба выдохнула дым и твердо повторила: – Он у тебя идиот!

– Да, я знаю.

– А если знаешь… У тебя пепельницы нет? Дай хоть что-нибудь… – Люба аккуратно стряхнула пепел в подставленное блюдце. – А я не пойму. Он сейчас снова здесь живет? Он вроде уходил. Что он опять вернулся?

– Дети рады, что он пришел.

– Что ты, как глупенькая? Дети вырастут, поймут. Сколько его не было? Не тяни, подавай на развод. Самое главное, не вздумай сейчас с ним переспать.

– Мне детей жалко.

– Вера, если бы ты меня с самого начала слушала, он бы у тебя таким обормотом не был.

Вытерев губы полотенцем, лежавшим у нее на коленях, Люба сказала:

– А эта у нас была… Как ее звали? Художница, плакаты рисовала, ее вот недавно сократили.

– Маша?