Читаем Она онлайн бесплатно

Предыстория

Я участвовала в очередном литературном конкурсе. Написала три страницы и застопорилась. Перед сном попросила для себя вдохновения. А под утро увидела сон: передо мной в инвалидной каталке сидела женщина. Первоначально – сон же! – думала, что это я сама. Нет, это была другая женщина, она была без ног.

Она сказала, что ей пятьдесят три года, живет в богатой стране и счастлива, хочет поведать мне свою историю. Она рассказывала, а я, взяв диктофон, почти не открывая глаз, лежа в кровати, надиктовала текст.

Весь рассказ родился сразу, от первой до последней строчки. Повествование было таким странным, что три дня пыталась от него отмахнуться, я ведь этой женщине ничего не обещала.

Однако потом начала работать над её рассказом. Признаюсь, было сложно, некоторые подробности я опустила; конечно, это бумага, но и она не всё может стерпеть, да и сколько всего может выпасть на долю одной женщины? Решаюсь на его публикацию, может, я все же этой женщине что-то пообещала?

Но что страннее, что непонятнее всего, это то, как авторы могут брать подобные сюжеты, признаюсь, это уж совсем непостижимо,

это точно… нет, нет, совсем не понимаю.

Н. В. Гоголь. Нос.

ОНА

Она родилась в стране, где много лет продолжается война. Завоеватели уходят и возвращаются. Они оставляют после себя как большие разрушения, так и точечные следы своего присутствия.

Мать зачала ее от белых солдат. Трем воякам доблестной армии, изнасиловавшим юную туземку, ничего не было. Несовершеннолетней девушке они сломали жизнь. В семье и в среде сородичей она превратилась в изгоя. Теперь её никто не возьмет замуж, а значит, не будет покровителя и защитника, и она будет жить, как прокаженная, в которую все тычут пальцем.

«Может самоубийство? – по мере того, как живот становился все заметнее, подумывала молодая женщина. – Но ведь грех. Для нее двойной грех, она вынашивает дитя…» Поэтому мать подарила своему будущему ребенку только одно – ненависть. Она ненавидела ребенка, который искорежил ее жизнь, лишил будущего.

Ребенок родился в срок, со светлой кожей, непохожий на других темнокожих детей селения. Молодая мать не захотела взять его на руки, лишь мельком взглянула. «Девочка», – повторила с обреченностью, не готовая не только произнести, но и помыслить слово «дочь». Может, если бы родился мальчик, ее сердце и смягчилось бы. Роженица произнесла слова, которые означали отречение от дитя, и впала в тяжелое послеродовое забытье.

Женщина-повитуха завернула ребенка в рогожку и вынесла наружу.

– Вот, – она положила на стол сверток перед сгорбленным мужчиной, – ваша внучка.

И отошла в сторону.

Пожилой мужчина, поглаживая бороду, будто успокаивая и настраивая себя, напряженно рассматривает лежащий перед ним сверток. Да, он давно все обдумал. Этот младенец – ребенок его врагов. Он поднял со скамьи заранее приготовленный прочный шнур, крепко намотал его на кисти обеих рук, наклонился к младенцу и поднес шнур к его горлу. Затянуть его на тонкой шее легко. Мало бы кто осудил его, взявшего на себя этот грех.

Но в тот самый момент, когда он прикоснулся к головке, чтобы, приподняв, накинуть петлю, младенец открыл глаза. Если бы не это, если бы ребенок этого не сделал, старик непременно осуществил бы свое намерение до конца. Кроха смотрела на него все понимающим взглядом!

Бородатый мужчина замер. Он пристально всматривался в эти цвета неба глаза. Да, это не глаза его дочери, это глаза его врага. Они смотрели друг на друга молча: ребенок в глаза старика, старик – в глаза ребенку, удерживая на хрупкой шейке шнурок. И… вот тогда старик сам не понял, почему это случилось… Вздрогнул, хват пальцев ослабел, руки задрожали, разжались и опустились, он отказался от задуманного. Очень хотел, но не стал. Не смог. Не смог бы с этим жить. Он хотел убить тех врагов, которые раздавили жизнь его дочери, но это были те, взрослые мужчины. А перед ним лежал младенец. Он сел и заплакал, затрясся в старческом всхлипе, ведь, по сути, это он не смог уберечь свою дочь.

Враги пришли на его землю. Согнали с места, разрушили дом. Убили скот, сожгли посевы. Но сейчас, когда в его руках оказалась возможность отомстить им, он не смог. Не вытирая слез, он с трудом поднялся, отошел, пошатываясь, от стола, подальше от ребенка, потом долго молился.

Повитуха видела, как хозяин дома наклонился над ребенком. Она все поняла, не выдав себя ни звуком, не вмешиваясь. Младенцы иногда рождаются мертвыми – так бывает, ей ли не знать. Это была его внучка, и родной дед вправе распорядиться ее судьбой. И когда он отошел, не решившись на задуманное, повитуха вышла из-за перегородки, завернула девочку в рогожку, предварительно сунув в рот, как соску, тряпицу, пропитанную молоком, привязала ребенка к своему телу крест-накрест платком и молча, медленно поковыляла прочь со двора. «Видно, сам аллах хочет, чтобы ты жила, кроха, – в такт неторопливым шагам размышляла она про себя, – смогла разжалобить даже этого ирода».

«Да, девочка необычная, светлокожая, светлоглазая, крепкая», – повитуха давно принимала роды и знает: такой ребенок редок, о таком ребенке женщины тайно мечтают…, и пожилая женщина решилась. Конечно, она не собиралась отдавать дитя на съедение хищным птицам или животным. Она твердо решила отнести девочку в дальний кишлак. Путь им предстоял в горы, в затерянный район, откуда она сама родом.

Почему она так поступила? А все ли свои поступки мы можем объяснить вескими причинами, пункт за пунктом перечисляя мотивы? Всегда ли так в нашей жизни бывает? Случается же порой непредвиденное, необъяснимое: в миг что-то накатит, нахлынет, восстанет, приправленным опытом прошлых жизней, и вдруг вы уже куда-то спешите и вытворяете немыслимые вещи в бессознательном порыве. А потом эти не поддающиеся логике поступки и действия, в момент возникшие и свершенные, вспоминаете с сожалением, иногда, впрочем, с благодарностью.

Девочка вела себя тихо всю дорогу, не плакала, согретая теплотой чужого тела. Кормилась через тряпицу, вставленную, как соска, в которую женщина нажевывала хлебный мякиш, смешанный с водой. Не привлекая внимания, они шли по горным тропам. Шли долго. Точнее, еле-еле тащилась повитуха. Старая женщина не рассчитала своих с годами растраченных сил: раньше-то доходила за три дня, а теперь вот ей понадобилось больше времени. За три дня до конца пути еда и вода закончились, и женщина, подкармливая ребенка, делала глубокие надрезы на своих пальцах и совала их в рот малышке.

Ближе к полудню седьмого дня добрались до места. Не выдавая свою связь с младенцем, повитуха оставила сверток на самом краю кишлака, возле первого же дома, точнее, каменного забора, окружающего этот дом, а сама заспешила к родственникам. Девочка проснулась, заплакала от голода и была обнаружена женщиной – хозяйкой дома. Она подняла малышку на руки и, принеся в дом, показала мужу. Муж велел младенца накормить, а потом понес подкидыша на совет к старосте, что делать с ребенком.

Староста попросил помощника развернуть младенца и раскрыть его ладонь, как будто хотел прочитать судьбу. Так опытный заводчик по щенячьей лапе определяет массивность и маститость будущего питомца. «Можно лишить этого младенца жизни, – у старосты было на то право, перед ним лежал младенец чужой крови, – да разве лишний рот нужен?»

Но в этот момент ребенок инстинктивно сжал палец помощника. Сжал крепко. Помощник начал, медленно высвобождая, поднимать руку, и младенец повис, уцепившись за его палец. Помощник бережно опустил ребенка, а староста, умудренный опытом, решил, что это знак: аллах наделил этого ребенка силой жизни. Вместо первоначального плана он распорядился передавать ребенка по очереди кормящим матерям – благо в селении таких было больше десятка – в надежде, что какая-то женщина привыкнет к младенцу и захочет взять в свою семью и воспитывать в принятых у них обычаях и вере.

Девочку передавали из дома в дом, и женщины ее по очереди кормили: никто не мог пренебречь распоряжением старосты.

Малышка, кажется, понимала недружелюбность мира, в который попала. Нет, она не была очень спокойной, но голос подавала редко. Когда кто-то из старших детей женщины, у которой она оказывалась, щипал ее, проверяя ее светлую кожу, шоркал камнем, тыкал острым предметом или норовил срезать верхний слой – может, дальше за ним темная кожа? – она подавала голос, ища защиты.

– Посмотри, это наш старший сделал, – женщина, останавливая кровь на светлой ножке малышки, с горечью показала мужу свежий порез.

Он подозвал старшего сына.

– Ну, скажи что-нибудь ему, – обратилась женщина с мольбой к мужу, держа малышку на руках.

Мужчина задумался. После него самого старший со временем станет главным защитником семьи, потом страны, в которой ведется война... Сейчас он еще мал, неполных пяти лет, по-детски любопытен, пытается определить, враг или друг в его доме, и потому слегка порезал кожу чужому ребенку. Стоит ли его за это наказывать, как просит жена? Он посмотрел на сына, который стоял перед ним виновато: голова опущена, плечи дрожат.

– Я не знаю, – ответил мужчина, отпуская наследника без всякого наказания, – я, правда, не знаю…

Собственно, так и повелось. Девочку никто не принял за свою, не захотел оставлять в доме. Когда она подросла, дети с ней мало играли. Обзывали, дразнили, не принимали в свои игры. Со стола бедных ей доставались крохи. Поэтому она приспособилась ловчить и хитрить. Это была тактика ее выживания. Она постепенно приспосабливалась к своей непростой жизни.

Не только хитрить приходилось, но и отбирать. Чтобы отбирать, нужна была сила, чтобы убегать, когда тебя травят, – быстрота реакции и скорость. Она закалялась и набирала силу, усердно работая. В отличие от других детей, ее нагружали тяжелой работой. И когда она носила воду из подземного колодца кяриза, прибавляла силу в руках, накапливала и развивала выносливость.

Труд, труд, изматывающий труд. Возделывание каменистой почвы, на которой растут слабые ростки, перетаскивание камней для строительства забора или дома. Подметать пол или готовить обед казалось ей не работой, скорее, отдыхом и поощрением.

К ней рано пришло осознание, что она иная, другая. Гены завоевателей сказывались: у нее была широкая кость, высокий рост, светлое лицо. Она казалась себе одинокой, и ей нужно было выживать. Научилась драться, много работать и стремительно убегать. Одиночество ее не страшило. Она забиралась в труднодоступные места на гору, в невидимое со стороны кишлака ущелье и подолгу там оставалась, несмотря на трепку, которую ей утраивали после возвращения. Знающие бы сказали, что там она медитировала, но ей было неизвестно это слово. Девочка сидела с закрытыми глазами или смотрела в небо, светлое днем или звездное ночью.

Небо обычно безоблачное. Она вначале и не знала о небесных духах. Когда впервые увидела облако, удивилась и растерялась, приняв его за послание, и смотрела-смотрела на его изменяющуюся форму, пока трепетное, белесое нечто не растаяло без следа. Ощущала себя таким посланником: случайной в этой жизни, временной, растворяющейся. Откуда она появилось? Как?

Небо оставалось обычно ясным, в этих местах редко выпадают осадки. Здесь место трех стихий: песка, ветра и гор – всегда не хватает воды и деревьев. Горы, холмы, снова горы – их видно с любой улочки кишлака. Горы с выцветшими вершинами, со склонами, увешанными редкими купами чинар – деревьями мудрецов и героев – и колючими вечнозелеными кустарниками. Ища в них прибежище, научилась добывать воду, слизывая с камней капельки утренней влаги, благодарно отправляла молитвы небесам.

Не знавшие обуви ноги легко цеплялись за выступы, руки, привыкшие к работе, не страшились жестких колючек акаций. Забиралась невысоко – впрочем, туда никто не решался подняться (да и зачем собственно?), – где ее никто не мог найти. К ее побегам на день-два вскоре привыкли. Рассуждали: захочет поесть – вернется. А когда она возвращалась, в наказание пороли и нагружали тяжелой работой. Но каждый раз она поднималась все выше, желая выбраться из ущелья. Когда однажды поднялась на самый верх – дальше, сколько видел взор, лежали горы, только горы, – и ей пришлось смириться.

Светлое лицо ее выделялось, казалось бельмом среди смуглых лиц, и она решила его изменить. Приготовила острый шип акации, села у потухшего очага и, расцарапывая кожу лица шипом, втирала в кровавые свежие бороздки сажу.

Больно. Физическая боль ее успокаивала. Она царапала себе лоб, щеки, шею. Когда раны зарубцевались, лицо покрылось бессмысленными черными точками и тире, а слева на щеке, ее сложно не заметить, красовалась длинная полоска, будто пританцовывающая на ножке, а под ней три жирные точки.

– М-да… Зирихгеран… – задумчиво протянул староста: так на персидском в старину называлась горная страна тех, кто делал доспехи, нечто вроде бронников и кольчужников; он с нескрываемым удивлением разглядывал лицо девочки, особенно ее левую щеку, почесал висок, склонил голову:

– Сама?

Если присмотреться с толикой воображения, на щеке красовалось персидское слово «ступня». Староста не мог взять в толк, как безграмотный ребенок вытатуировал это слово?

– М-да уж… – еще раз процедил староста, причмокнул языком и отпустил с миром девочку и хозяев, которые ее к нему привели. – Ступайте!