Читаем Он онлайн бесплатно

Кофейная чашка стояла чуть ли не на самом краю так, что она просто не могла не упасть от неловкого движения какого — нибудь посетителя, однако пока ещё не сделала этого. Он сидел у окна, задумчиво глядел в него, отпивал из чашки и ставил её на законное место — край стола. Кажется, его мало волновало, что происходит вокруг, Он, казалось, целиком ушел в себя.

Все, кто был с Ним знаком, говорили, что Он выглядел чуть ли не на тридцать с небольшим, но на тот момент Ему было куда меньше. Его старили глаза. В них виднелся отпечаток сильного, но неповоротливого ума, их нельзя было назвать красивыми — они были маленькими, мутноватыми и выражали какую — то неизъяснимую, чеховскую тоску человека, который очень одинок, выделяющуюся на фоне всего остального, что было в Его лице. Большие чёрные брови, расположенные близко друг к другу, как — то подчёркивали общую усталость его физиономии, а губам и носу словно забыли придать что — то выделяющее их: правильной формы, не большие и не маленькие, не красивые и не уродливые — обычные. Это было лицо мало жившего, но много пережившего человека.

Каждая история предполагает дать её героям имя, будь оно вымышленное или настоящее. Герою этого повествования дать имя — значит лишить его сути, особенности, сущности, значит наполнить. Я был бы извергом, если бы позволил себе сделать это и лишить вас, дорогие читатели, удовольствия по-настоящему погрузиться внутрь того, что люди так часто называют душа. Поэтому, для удобства я стану звать его Пустым.

Тем временем кофе был допит, чашка продолжала стоять на краю, а Пустой всё так же задумчиво, почти не шевелясь, тёр свои глаза о синеву неба в раме окна. Как ни посмотри на внешнюю сторону этого явления, ничего особенного обнаружить не удастся.

Мгновение, чашка полетела со стола и, упав на пол, разбилась. Ещё одно — за ней отправился стол — ещё, и стулом Он крушит всё, что Его окружает и что попадает Ему под руку, работники и посетители покрепче кидаются Его унимать, Он бросается на них с кулаками и бьёт, бьёт, бьёт до того, как снова оказывается в реальности, в которой Он сидит и смотрит уже на чашку, стоящую на краю. Он расплатился и вышел. Чашка осталась стоять на краю, пока официант не пришёл и не убрал её.

Оказавшись на улице, Он остановился на входе, глубоко вдохнул тёплый весенний воздух, прищурившись, посмотрел на солнце и как — то странно улыбнулся. Ну вот, снова ничего. Он снова ничего не почувствовал, хотя невероятно хотел этого. Никакая погода не радовала и не злила Его по-настоящему. Ему было всё равно, шёл на улице дождь или стояла самая страшная жара. Единственное, что Он испытывал, — это неудобства, связанные с этими погодными условиями, но и эти неудобства не вызывали у Него досады или каких — либо ещё чувств. Но прошу вас, не подумайте, что наш герой постоянно ходил с каменным лицом, совсем напротив, Его физиономия несмотря на отпечаток опыта и некую флегматичность, была довольно живой. Когда Он смеялся и, пусть то случалось редко, плакал, все ничуть не сомневались в искренности Его чувств. На самом же деле не было никаких чувств. Ни один актёр не сыграл бы так хорошо, как это на протяжении весьма длительного времени делал Пустой. При первом знакомстве вы бы увидели в Нём интересную личность, славного малого. Именно их Он всем и демонстрировал, ведь людям такие нравятся. Не подумайте, однако, что Он был рад дурачить всех и вся, что он делал это от пустой скуки и развлечения ради, о нет: совсем наоборот, Он был бы совершенно несчастлив, если бы знал, каково это. Представьте, будто бы вам, скрывая врождённое уродство, приходится носить маску, вы бы, конечно, рады не скрываться, но какова будет реакция других, «нормальных»? Примет ли вас общество, зная и, более того, созерцая ваше уродство каждый день, непосредственно, а не на словах соприкасаясь с ним? Те, для кого этот вопрос не риторический, большие оптимисты и человеколюбы. Пустой всё прекрасно понимал и не был ни тем ни другим.

Пока Он шёл по улице и рассматривал людей и здания, Ему в голову приходили совершенно разные мысли, оттого всё, что Он видел, становилось как бы фоном для Его размышлений, на который Он почти не обращал внимания. Такое случалось у Него довольно часто, ведь в отсутствии чувств всем распоряжался рассудок. Всё, что с Ним, когда — либо происходило, вызывало в Нём совершенно разные мысли: так, прогуливаясь сейчас по улице Он мог обдумывать то, что с ним происходило пять минут назад, а мог рассуждать о том, чему минуло пять лет. Он рассматривал каждую мысль, как оценщик изучает драгоценность, принесённую бедняком, тщательно, с тактом и расстановкой, до последнего отказываясь верить в её правильность, откладывая, всё же, её в сторону, чтобы потом снова вернуться к ней и использовать, появись на то надобность.

Все, кто был с Ним знаком, замечали, что Он невероятно умён, но сами не понимали, о чём говорят. Ум — самая знаменитая и затёртая категория, чаще всего применяющаяся к людям неправильно. Очень часто его путают с интеллектом и чуть реже с мудростью, однако на самом деле ум — это способность притворяться, смекалка и актёрское мастерство, умение вжиться в социальную роль, отведённую тебе обществом. Пустой, правда был умным, и ненавидел это в себе из — за внутреннего аристократизма и некоего благородства духа, которые сами по себе исключают ложь и притворство. Как домино падает одно за другим, так и здесь: ум ведёт с собой интеллект, интеллект ведёт за собой мудрость и наоборот, так работает не всегда, но случай Пустого именно такой.

Даже сейчас, остановившись и наблюдая за играющими детьми, Пустой находил в происходящем аргументы и примеры для своих рассуждений. Его со вчерашнего дня не отпускала мысль о неразрывной связи трагедии и комедии, смешного и трагического. В каждом стоне горя ему слышались ноты счастливого смеха и чем сильнее был стон, тем сильнее становился слышен смех. Мальчик скатился с горки и упал. Его лицо в считанные мгновения из смеющегося превратилось в плаче в корчащееся от боли и страдания. И как без мучений мы бы узнали удовольствие? Ради чего нам было бы жить, если бы мы не бежали за удовольствием? Если бы было только оно, если бы оно не прекращалось, к чему тогда вообще жизнь? Порой граница между противоположностями становится тонка подобно льду весной, так тонка, что перейти её ничего не стоит, уйти под лёд ничего не стоит. Но сам человек редко осмеливается перейти её, а чаще всего просто не замечает. Нужен внешний толчок, что — то ослепляющее и заставляющее не видеть сначала одной грани чего — либо, а потом и всех. Кажется, именно такое состояние полного освобождения от сторон и границ, потеря в бесформенном пространстве и осознание его есть подлинная жизнь.

К мальчику подбежал родитель, стал его успокаивать, и вот лицо мальчика снова претерпело метаморфозы: он перестаёт плакать, слушая утешения, морщит свой маленький лобик, ещё раз всхлипывает и, наконец, едва заметная тень улыбки, а затем и сама улыбка снова появляются на лице мальчишки. Ведь именно таково течение любой «нормальной» жизни с её взлетами и падениям, с плохим и хорошим, которые приносит радость и боль, удовольствие и страдание. И именно в этой блестяще отлаженной системе жизни Ему было суждено стать бракованной шестерёнкой, чужим. Если Ему и смеяться по — настоящему, то только со слезами на глазах, ведь Он давно, не по своей воле, уже перешёл грань и стал другим. Чтобы быть как все, Ему нужно обманывать, притворяться, прятать и создавать новую версию себя: «для людей». Он хочет абсолютной свободы от общества и жаждет цепей «нормальности» — эти трагикомичные ноты души сливаются в единую мелодию Его жизни и не дают Ему покоя.

Он смотрел на площадку и думал, думал, думал. Вскоре он очнулся. Всё это время люди огибали его, словно вода, обтекающая камень, дети и родители, находившиеся в тот момент на площадке, не замечали этого взгляда, потому как были заняты своими делами. Солнце тихо грело, ветки деревьев с ещё не распустившейся листвой чуть покачивались от лёгких дуновений ветра, а птицы напевали один из своих мотивов, это был определённо прекрасный, солнечный весенний день. Но это было снаружи, а то, что происходило снаружи, а уж тем более такие мелочи как хорошая погода, редко хоть как — то задевали его. Так он стоял, пока все куда — то спешили: на работу, домой, в кино и спортзалы, в школу и из неё, а он никуда не спешил. Некуда.

Мама снова сказала посидеть в комнате и снова пообещала, что всё будет хорошо. Вечно она так. Конечно, я знаю, что что — то происходит, но что? Когда она так говорит, я слышу крики, кричит мама и ещё один какой — то очень знакомый голос, но я до конца не могу понять кто это — дверь приглушает звук. Обычно всё заканчивается ударом, затем тишина и хлопок входной дверью — так почти каждый вечер. Я пробовал включать телевизор, чтобы не слышать эти почему — то очень пугающие звуки, но передачи оказывались либо слишком взрослыми, и я совсем ничего не понимал, либо слишком детскими и смотреть их было совсем не интересно. Я пытался засыпать, но шум постоянно будил меня и в тишине, которая оставалось после шума, было что — то страшное и тяжёлое, что не давало заснуть. Я хотел к маме, но знал, что запрет нарушать нельзя.

В один из таких вечеров, это стало невыносимо, и я решил выйти и узнать, что происходит. Выйдя из комнаты после удара, я ожидал увидеть что угодно, но только не это. Мать недвижно лежала на полу, а над ней стоял отец. Несмотря на то, что я вообще не часто видел отца, я никогда не видел его таким: шатаясь, будто под какой — то тяжестью и едва стоя на ногах, отец повернулся. В его глазах как-то жутко, непонятно затуманенных читались остатки какого — то невиданного мной у него раньше чувства. Обычно эти глаза излучали теплоту и нежность, это было так знакомо и понятно, что казалось иначе и быть не может. Оказывается, могло. Отец как — то ужасно улыбнулся и шатаясь вышел, хлопнув дверью.

«Он постоянно витает в облаках», «Как не от мира сего, ей богу», «Спустись со звёзд на землю», «Земля вызывает …» — так Ему постоянно говорили все вокруг, Его это ничуть не смущало — пусть себе говорят, что им вздумается. Однако в последнее время Он стал задумчивее обычного, хотя, наверное, куда уж больше. Приступы повторялись всё чаще и совершенно спонтанно, случалось даже в совсем не подходящих для этого обстоятельствах. Так, однажды, поздним вечером Он задумался о чём-то очень важном, не заметил, как уехал на другой край города и чуть там не застрял, благо удалось вызвать такси. Чаще всего Он думал о прошлом, реже о будущем, оно Его не привлекало, как Он в него не вглядывался, оно казалось ему таким же пустым, как Он сам. Он думал о своём месте в этом мире, о том, кто Он такой. Он мечтал, но мечты эти не наполняли Его, Он желал их ощутить, загореться страстью хоть к чему — то, но всё безуспешно. Он не мог поверить во что — то одно, принять правильность или ошибочность одного и отвергнуть правильность или ошибочность другого, Он не мог верить и всё же принимал на веру всё, что Его окружало, Он не мог себя наполнить.

Он неспешно направился к своему дому и дошел за пару минут. Остановившись на миг, окинув взглядом свой грязный заплеванный подъезд, Он вошёл внутрь. Заученным движением рука потянулась к кнопке лифта. Не работает. Точно, ведь вот уже как вторую неделю обещают сделать. Снова подниматься по лестнице. Он не любил лестницы, они навевали неприятные воспоминания. Зачем-то Он каждый раз пересчитывал ступеньки, заведомо зная, сколько должно получится 6+2 = 68 почему-то так Он запомнил. Наконец Он оказался на лестничной площадке своей квартиры, вставив ключ, Он провернул его раз, другой, третий, дёрнул дверь на себя, она открылась.

Мама сильно заболела, поэтому отец теперь почти всё время был дома. С тех пор как я всё увидел, он очень сильно изменился: стал каким — то угрюмым, мало разговаривал и совсем не улыбался, будто превратился в другого человека. Он постоянно сидел на кухне и что — то пил, к маме заходил редко и ненадолго, а ухаживать за ней приходилось мне. Когда нужно было что — то купить, отец давал мне денег и говорил, что нужно купить, я уходил и, если задерживался хотя бы на пять минут, он кричал и говорил, что «хорошенько отлупит» меня, но так ни разу и не сделал этого. Гулять на улице мне, конечно, тоже было запрещено, так что я развлекал себя как мог: смотрел телевизор, спал, лежал и глядел в потолок, снова спал и так по кругу.

Я даже не знаю, сколько времени так прошло, помню только как снег падал, а потом таял, как вещи из нашей квартиры постепенно исчезали. Маме лучше не становилось.

В один день отец с улыбкой и тёплым голосом прошлых дней подозвал меня к себе. От него так плохо пахло, что я стоя вблизи чуть не отвернулся и старался дышать как можно реже.

— Сынок, понимаешь, денег совсем не осталось, а жить нам как-то нужно. Так что ты должен пойти и заработать их. — он сказал это так легко, что и сделать то, о чём он просил, показалось мне очень просто. Да, легко, ведь у нас всегда были деньги, а значит заработать их легко. Только как?

— Папа, но как я должен это сделать? — после этих слов улыбка и теплота в голосе отца снова пропала и сменилась теперь уже обычным холодным гневом.