Читаем Оливковый цикл онлайн бесплатно

Тогда я просто не знал, что хорошо, а что дурно. Так мне кажется. Мои родители были настолько интеллигентными людьми, что им даже не пришло бы в голову вести со мной воспитательные беседы о наркотиках или алкоголе. Если бы они узнали, например, что я употребил что-то для изменения сознания, отнеслись бы к этому как к «умному» эксперименту с обязательным измерением давления до и после погружения.

А за границей нас всех просто захлестнуло. И затянувшаяся на родине перестройка, и иностранная роскошь, и все атрибуты беззаботного времяпровождения золотой молодежи. Мне не приходило в голову, что курить марихуану может быть дурно или запрещено законом. Никто из нашей компании не боялся полицейских, они вообще не появлялись на территории студгородка.

У меня не было и мысли, что спать с девушкой Мартина, пока он в кафе, тоже как-то по-свински. Нам же было весело.

Помню, как мы заваливали всей толпой на крышу, где жила словачка Янка. Она снимала верхний этаж вместе с крышей. Устраивала там бесконечные вечеринки, плавно перетекавшие в утренники. Знакомствам, пустым бутылкам, анекдотам на всех языках не было счета.

Потом с этой крыши нас всех потянуло на эмигрантское дно, к тамошним низам – полностью деклассированным элементам. Помню, как мы любили тусоваться у Або, на автозаправке, где он работал. Сам Або – чурка, беглый из Москвы, какими-то третьими дорогами, законченный наркоман, без надежды. Но прикольный тип! Под кайфом он такие истории рассказывал – как работал в Москве на мафию, как убили его друга, как его искали. Не отрубался, а языком молол. И мы кайфовали – так всех цепляли его истории.

Я не знал, что мотели – это что-то неприличное. Мы ночевали в мотелях – с нашими подругами и чужими девчонками, глушили «Абсолют» на скорость, валялись на кроватях, усыпанных чипсами с паприкой. Засыпали, не считая оплаченных суток.

Я не знал, кто народная партия Курдистана запрещена кем-то. Мы дружили с курдскими студентами и вместе сжигали на площади американские флаги, не понимая и не задумываясь над тем, чему это посвящено и к чему приурочено. Мы просто из солидарности жгли флаги и плевали на двери «Макдоналдсов».

Экзамены… иногда были экзамены. Письменные тесты, которые мы все умудрялись списывать из учебников. Никто не запрещал списывать – преподаватели просто не понимали, что такое возможно – положить учебник на колени и тупо передирать. Мы сдавали нормально. 

Потом Инга подхватила какую-то венерическую хрень. Не знаю, что именно у нее болело и как, но из глаз постоянно текли слезы. Невысокая, рыжая, некрасивая, но с большой грудью – моя самая любимая девочка, так и запомнилась мне с этими двумя дорожками слез на лице, с мобилой у уха – в вечных дозвонах русским гинекологам и попытках записаться в русскую очередь.

– Я не хочу стоять с блядями! Вы понимаете?! Я не хочу!!!

Она была дочкой крупного винно-водочного магната с юга России.

– Я не хочу!!!

Потом утром ввалился Мартин, сын генерального прокурора Болгарии. 

– А что если у нее СПИД? Я спал с ней.

– Ну и что?

Я тоже спал с Ингой, но не испугался.

– Почему бы не умереть? – спросил у него. – Это же нормально.

– А папа?

– Чей папа?

– Мой!!!

Вместо всех нас вдруг умер Або – от какой-то улетной дозы. Мне так и сказали:

– Або улетел.

Наши девчонки потускнели, как поганки в засушливую осень. И я вдруг подумал, что нам всем уже по двадцать семь, и пора завязывать с этой учебой. 

Я бросил все в один день. Университет, Мартина, общежитие, автозаправку, друзей-курдов, мотели, Ингу, никогда не уезжающих негров из Зимбабве, истории покойного Або. Все кончилось так легко, что я даже измерил давление, наверняка ли вынырнул. Но давление было в норме.

– Ты так побледнел, – сказала мама, целуя меня в аэропорту. – Хорошо, что решил доучиться на родине.

Я доучился очень быстро: уже не требовалось времени на попутные эксперименты. 

Вообще в городе не было зданий выше семиэтажных, и только в студгородке высились учебные корпуса и девятиэтажные общежития «альфа-вита-гамма». Мы тогда жили в корпусе «вита» на первом – в общем номере из трех комнат, куда попадают студенты-новички до распределения. 

     Моим соседом был Демис, эмигрант c Кавказа, совсем плохо говоривший по-русски. В двух других комнатах жили румынские экономисты и сербские художники. Мы по очереди мыли общую площадь, художники рисовали на желтых стенах черные депрессивные картины, а румыны варили по выходным какой-то чесночный суп. Все это было уморительно.

     Землетрясение случилось ночью. Честно говоря, я не почувствовал. Но Демису приснилось, что он упал со второй полки в поезде. Он проснулся и увидел, как его кровать сама по себе отъезжает к стене. Потом прибежала дежурная и велела всем немедленно выйти во двор с документами. После этого он разбудил меня. 

     Зрелище снаружи было смешнейшим. Все стояли с паспортами в руках перед зданием общаги. Девчонки повыскакивали в пижамах, оставив в комнатах все ценное – деньги, вещи, телефоны. 

Ночь была прохладной. Некоторые кутались в простыни. Больше ничего не происходило, толчков не было. 

Я сделал шаг к крыльцу. Подбежали охранники. 

– Ты куда? Жить надоело? 

– А ничего, что мы под самыми стенами стоим? 

– Это ничего. 

     Я выругался. К Демису подошли знакомые болгары в трусах и с пивом. 

– Все документы хватали, а Мартин – пиво, – засмеялся Демис. 

– Молодчина! 

     Нашлась бутылка и для меня. 

– Какого хрена ждать?! – снова возмутился я. – Спать хочется. 

– Пей-пей, – посоветовал Мартин. – До утра тут будем торчать. Такое уже было в прошлом году. Тоже осенью. 

     Он ругнулся. Демис не понял. Из русской лексики Мартин лучше всего знал мат, а Демис как раз мата и не знал, поэтому, слушая нас, образовывал собственные ругательства: «недоконченный», «ни блина себе», «для фига это надо?». Чистым каким-то парнем был этот Демис, раздражающе неиспорченным. Семья его рванула из СССР сразу после перестройки. 

– Мама работала горничной в пяти домах – ходила из дома в дом, мы с братом, маленькие совсем, почти ее не видели. Потом она заболела, попала в больницу с аппендицитом, а мы не знали ничего, думали, она на работе ночует.  

     Отец работал автослесарем. И черед пятнадцать лет они выкарабкались. Взяли в кредит двухэтажный дом, выучили и женили старшего сына на местной, и на их попечении остался один Демис – тоже с неплохими шансами стать адвокатом на новой родине, забыть грузинский и никогда не узнать русского. Мы его портили, как могли. Учили материться, курить и прогуливать занятия. В отличие от него, мы с Мартином были случайными людьми, транзитными студентами, и не собирались приносить пользу чужой стране. Мы пытались поймать кайф от каждой минуты заграничной жизни. Мы презирали любые формы контроля. Мы нашли друг друга и подходящую компанию – беззаботную, вечно нетрезвую, отвязную до абсурда. 

     Теперь, стоя перед стенами общаги в бездействии, мы оба изнывали от скуки. 

– Позвони кому-то! – придумал я. – У нас тут катастрофа, а они спят. 

– Не могут спать, – встрял Демис. – Когда трясет, во всех домах эвакуруются. 

– Звони и узнай, куда они «эвакуровались». Если к Янке – и мы туда!

– Блин, телефон там остался, – Мартин вскинул голову, глядя на темные окна седьмого этажа. 

– А у кого есть? 

     Стали искать. Поблизости ни у кого не было. 

– Чертова скукотища! Пойдем обратно! – предложил я.

– А эти козлы? – Мартин оглянулся на охранников. 

– Ни хрена они нам не сделают!

– Они же берегут нас, – снова влез местный мальчик. 

     Но мы уже нашли развлечение. Поднялись с тротуара, забрали пиво и направились к входной двери. 

– Эээээ, куда? – охранник преградил нам дорогу. 

– Отвали по-братски! – сказал ему Мартин. 

     Я перевел. Охрана махнула рукой. Конфликт им был не нужен. Мы победили. Толпа взирала пораженно. Девчонки крутили пальцами у виска. Хаааах! Это было здорово!

      Мы вошли в пустое здание общежития, прошли через длинный холл в нашу с Демисом комнату, сели на кровати, допили пиво. 

Изнутри подвиг уже не казался подвигом. Я избегал смотреть на Мартина. 

– Позвонить Зурику? – он заметил на столе мой телефон. 

– Зачем теперь звонить? Шоу закончилось. 

     Землетрясения как и не было. Мы долго сидели молча, ожидая новых толчков, потом я уснул на своей кровати, а Мартин – на кровати Демиса. 

     Демис вернулся только утром, злой, дрожащий от рассветного холода. 

– Правильно вы сделали, что ушли. А нам только сейчас разрешили. 

– Примерзли, лопухи? – бросил я. 

– А чего он к себе не пошел? – Демис уставился на спящего Мартина. – Мне кажется, у него носки грязные. А он на моей кровати лег. 

– Отвали по-братски, идиот!

– Да-да, это по-братски, я понял, – кивнул Демис и стал собираться на занятия. 

Выйдя из автобуса, я поплелся к киоску за сигаретами. Занятия закончились, возвращаться в общагу не хотелось. Между автобусной остановкой и студенческим общежитием был расположен небольшой парк – без деревьев, но с клумбами и скамейками. Я сел на скамейку и закурил. Снова подъехал двадцать четвертый автобус, вышли знакомые студентки философского факультета и помахали мне рукой. 

– Не идешь? 

– Общага для сна, – сказал я. 

Альтернатива тоже была не ахти. Солнце палило не по-осеннему, не хотелось ни есть, ни курить. Я позвонил Димке, с которым делил комнату, но тот сбросил вызов. 

В этом парке меня всегда охватывало непонятное, зыбкое ощущение, похожее на беспричинное волнение. Узкие парковые дорожки были вымощены осколками с датами и фамилиями умерших – так местные власти экономно использовали надгробные плиты и памятники старых кладбищ. Под моим ботинком была надпись «1829 -… Элени Ксе…», чуть дальше «…934. …араянис».

Какой-то старик, проходя мимо меня, спросил который час. 

– Три, – ответил я, поглядев на часы. 

И я ошибся! Я смог ошибиться даже в предложении из одного слова! Исправляться было поздно: дед взглянул на меня, как на врага нации. 

Иностранный язык давался мне нелегко, может, потому что я совершенно лишен музыкального слуха и подражательного таланта. К тому же у меня был обычный комплекс иностранца, изучавшего чужой язык по учебнику в замкнутом кругу соотечественников – говорить без ошибок я не умел, а с ошибками – стеснялся. 

Мне сложно было понять, что одни числительные изменяются по родам, а другие – нет. «Три» изменялось, и нужно было сказать в женском роде, потому что слово «час» было женского рода, а я сказал в среднем, неопределенно.  

– Откуда ты? – спросил старик, сразу угадав во мне чужака. 

– С севера, – отмахнулся я. 

Дедок был невысокого роста, худощавым, с костлявыми локтями, торчащими из коротких рукавов, седыми редкими волосами и красноватой кожей лица. Он тоже не был похож на южанина, но гневный взгляд в мою сторону («понаехали тут!») выдал местного. 

– Ты швед? – спросил он, присаживаясь рядом. 

Мне польстило. Во-первых, шведы – высокие, светловолосые и красивые люди (как мне кажется), а во-вторых, о шведах за границей не идет слава как о ворах, пьяницах и проститутках. Стать шведом было очень выгодным предложением. 

– Нет, – отказался я все-таки. – Украинец. 

– О, по-по, – покачал головой старик.

– Я студент, – добавил в свое оправдание. – Живу в общежитии, вон в том.

Он поглядел почему-то не на здание общаги, а на пачку сигарет, лежавшую рядом со мной на скамейке. 

– Какие крепкие ты куришь! Погубишь свое здоровье. 

Честно говоря, в последнее время я только тем и занимался, что губил свое здоровье разными способами. 

Старик достал из кармана свою пачку и протянул мне. Не знаю, какой марки были эти «суперлегкие», у нас таких точно не выпускают, но мне показалось, что они набиты не табаком, а бумагой с какой-то отвратительной ароматизированной пропиткой. Сразу резко закружилась голова – я отвернулся от деда, чтобы скрыть подступившую тошноту.

– Я в молодости тоже много путешествовал, – сказал он. – Но не учился, а просто переезжал. Мне казалось, что только так можно узнать жизнь. Побывал в Германии, во Франции и в Америке. В Германии было очень холодно. У вас зимой холодно? 

Я кивнул. 

– И у вас есть теплая одежда? 

– Конечно. Теплые куртки и шапки. 

– Большие шапки? 

– Вот такие, – я показал руками над головой. – Из меха. 

Лично у меня такой шапки никогда не было, но хотелось поддать северного колорита. Старик засмеялся. Я отшвырнул его сигарету и закурил свою. Общаться с ним было интересно, потому что это был мой первый опыт общения с аборигеном – вне университетских стен, не по поводу написания какой-то научной работы и не с целью что-то купить. Старик понимал меня, а я понимал его. Это было легко. 

Он рассказал, что у него небольшая ювелирная лавка, в которой он работает со своей помощницей, что у него в прошлом году умерла жена, что нет детей, что ювелирный бизнес – хороший заработок: в городе много туристов, и они всегда охотно покупают украшения на память. 

– Хочешь посмотреть? – спросил он меня. 

Я решил, что он намерен мне продать что-то, и отказался. 

– Нет, просто посмотреть, – сказал он снова. – Тебе не интересно? 

Украшения меня не интересовали. Я никогда не увлекался никакими побрякушками, поэтому просто покачал головой и заулыбался. Мы еще немного поговорили о климате, ветре и ценах на продукты. Старика звали Михалис. 

– Ты не очень спешишь? – спросил он. – Я живу в том районе, что за вашим общежитием. Там крутой подъем на холм, ты не мог бы?..

Я его понял. В гору подниматься тяжело. Михалис взял меня под локоть, и мы пошли мимо моего корпуса в сторону холма. Жил Михалис, впрочем, неподалеку. У него был одноэтажный, но довольно большой белый дом под красной черепичной крышей, увитой диким виноградом. 

– Красиво, – сказал я, как обычно, любуясь простой и изящной архитектурой. 

– Не хочешь войти? Я накормлю тебя, выпьем чаю. 

Меня снова дернуло. Я не хотел показаться деду голодным нищим студентом, и меня нисколько не интересовал интерьер его дома. До этого, правда, мне приходилось бывать только в домах грузинских эмигрантов, знакомых Димки, и там я встречал даже серванты с сервизами, которых не видел со дня смерти своей бабушки. Жизнь в домах эмигрантов казалась мне законсервированной – умышленно и с единственной целью – сохранить память о прошлом в СССР. Это они передавали своим родственникам, оставшимся на родине, детские коляски, мягкие игрушки, ведра для мытья полов, механические швабры и туалетную бумагу, будучи уверенными, что для тех жизнь на родине совсем не изменилась и благ цивилизации они по-прежнему не видят. Однажды даже Димка ходил к автобусу и – по просьбе матери – передавал ее племяннице в Тбилиси огромную плюшевую лошадь, которую с трудом запихнули в багаж. 

– Мама хочет передать лошадь. Что тут смешного? – спрашивал он меня тогда. – У них там не продают таких игрушек. 

И когда старик пригласил меня войти, я решил, что он видит во мне такого же неандертальца – не знакомого ни с легкими сигаретами, ни с туалетной бумагой. Я отбросил его руку и сделал шаг назад. А он – ко мне. 

– Не хочешь? Пойдешь в общежитие? Тогда я провожу тебя.