Читаем Олива Денаро онлайн бесплатно

Viola Ardone

Oliva Denaro

Перевела с итальянского Екатерина Жирнова

Дизайн обложки Анны Стефкиной

© 2021 Giulio Einaudi Editore

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Жирнова E. E., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2024

Женщина что кувшин: кто разбил, тому и досталась — так говорит мать.

Я бы предпочла родиться мальчиком, как Козимино, но в минуту зачатия моими желаниями никто не интересовался. В утробе мы лежали рядом и были одинаковыми, а родились разными: я в розовой рубашечке, он в голубой; я с тряпичной куклой, он с деревянным мечом; я в платьице в цветочек, он в полосатых штанишках. В девять лет он научился свистеть, и с пальцами во рту, и без, а я — заплетать себе косу, высокую и низкую. Теперь нам почти пятнадцать, брат на десять сантиметров выше меня, и ему позволяется больше, чем мне: ходить по городу днем и ночью, носить короткие брюки, а в праздничные дни — и длинные, разговаривать с женщинами и мужчинами любого возраста, пить по воскресеньям вино, разбавленное водой, ругаться, плеваться, бегать на пляж и купаться в море в плавках. Купание в море меня привлекает.

Мать из нас двоих больше любит Козимино, потому что у него светлая кожа и волосы как у отца, а я черная, как ворон. Козимино-то не кувшин. Он не разобьется. А разобьется — склеится.

В школе я всегда была отличницей, а Козимино учиться не хотел. Мать не расстраивалась, только говорила: «Закатай рукава и найди хорошую работу, а то станешь как отец». Я смотрела на отца, склонившегося над помидорами в огороде, и думала: чем она недовольна? Ведь отец то и дело затевал что-то новое. Однажды на деньги от продажи улиток, которых мы собрали после сильного дождя, он купил кур и попросил меня выбрать птицам имена. Мне понравилось разноцветное оперенье, и я так их и назвала: Чернушка, Белянка, Пеструшка, Зеленушка, Краснушка. Потом отец решил построить курятник из досок — и я подавала ему гвозди, а потом взялся мастерить кормушку — и я подавала ему пилу. Когда все было готово, я спросила:

— Папа, покрасим его в желтый?

Тут вмешалась мать:

— Птицам что за дело, желтый курятник или черный? Только добро переводите.

— И все-таки желтый цвет будет их радовать, — заметила я. — А когда куры довольны жизнью, они несут больше яиц.

— Вот как? Они это сами тебе сказали? — усмехнулась мать и пошла в дом, бурча под нос на своем родном наречии, козентинском калабрийском, которое отличается от сицилийского. Мать переходит на свой диалект, когда сердится, чтобы мы не могли понять ее жалоб: зачем только она приехала сюда, на Юг?

Отец обмакнул кисточку в желтую краску, и, когда вытащил, краска закапала в ведро, как желток на сковороду; мне даже показалось, что я чувствую запах жареных яиц. Яичница меня не привлекает.

Мы стали вместе красить курятник, и свежие мазки блестели на солнце.

— Сальво Денаро, упрямая ты башка, и дочь вся в тебя, — проворчала мать, снова выходя во двор. В гневе она всегда звала его полным именем, как учительница в школе. — Никогда меня не слушаешь. А ты что же удумала — в такой красивой юбке работать! Не дай бог перемажешься! Иди переоденься и не марайся, — приказала она, вырывая кисть у меня из рук. — Сына я тебе для чего родила? — добавила мать, снова обращаясь к отцу, и позвала моего брата.

Козимино лениво вышел из дома и с неохотой принялся красить курятник, но через десять минут у него разболелась рука, и он потихоньку улизнул. А я надела рабочий халат и трудилась с отцом до вечера, когда довольные курочки устроились на ночь в своем желтом домике.

Утром мы обнаружили одну из них, Краснушку, мертвой.

— Это от запаха краски! — вопила мать на калабрийском.

— От куриной лихорадки, — шепнул мне отец.

А я не знала, кому верить: мать говорит много и постоянно перечисляет правила, так что их волей-неволей нарушаешь, отец, наоборот, чаще молчит — и потому я никогда не могу понять, как добиться их любви.

Мы похоронили курочку на задворках, отец двумя пальцами, указательным и средним, начертил перед собой в воздухе крест.

— Покойся с миром, — произнес он, и мы вернулись домой.

«Трудная штука жизнь, — подумала я. — Даже у птиц».

С того дня я больше не помогала отцу красить. Мать говорит, если у меня еще не наступили «эти дни», так в том ее вина — она вырастила меня как мальчика. А меня эти самые дни не привлекают: однажды я видела, что это значит, и перепугалась. Как-то утром, после завтрака, заглянула в ванную, а там в тазике, в красноватой воде, плавал ворох старых тряпок с алыми пятнами. Они были похожи на умирающего зверька. Вошла мать.

— Что смотришь?

Я отвернулась от таза и ничего не ответила.

— У меня эти дни, — объяснила она, потом вылила воду, взяла кусок мыла и стала тереть тряпки, пока пятна не исчезли. — Придет время, и у тебя они будут, — сказала мать, и я стала молиться, чтобы это время никогда не пришло.

Правила «этих дней»: на улице глаз не поднимай, сиди смирно, из дома ни ногой. Но пока у меня их нет, я могу работать в огороде, торговать вместе с отцом на рынке зеленью, лягушками или улитками, пулять из рогатки камешками в мальчишек, когда они смеются над моим другом Capo, хромым на одну ногу, бегать по главной улице с Козимино и возвращаться домой потной и с грязными коленками. У остальных моих подружек эти дни уже пришли. Как тол ько это случилось, они надели длинные юбки, их лица покрылись прыщами, а блузки на груди начали топорщиться. У Крочифиссы даже усики выросли, и мальчишки стали обзывать ее разбойником Музолино[1]. Но она внимания на них не обращает, ходит с несчастным лицом, держит руки на животе, будто беременная, и всем девочкам при встрече задает один и тот же вопрос: «У меня крови начались, а у тебя?» — словно выиграла главный приз в лотерею.

У мальчиков этих дней совсем не бывает. Они не такие, как мы: взрослеют постепенно, не сразу.

Раньше девочки возвращались из школы сами, теперь же после уроков их обязательно ждет кто-то из родных и провожает домой. Встречая на улице мужчин, они смотрят в землю, хотя прекрасно знают, что те пялятся на их грудь, и потому глаза они опускают, но спину держат прямо, так что пуговицы того и гляди отлетят. Ни дать ни взять отцовские куры с выпяченными грудками.

Моя сестра, на четыре года старше меня, тоже так красовалась, пока замуж не вышла. У нее светлая кожа и волосы как у отца, и когда она выходила на улицу, все мужчины на нее глазели; в ответ сестра сильнее выпячивала грудь, и они тогда глазели еще больше. Я сама видела, потому что это мне поручили за ней присматривать, хотя мой брат Козимино все время болтался без дела. Зовут мою сестру Фортуната — Счастливица, — только теперь она не больно-то счастлива. Сегодня поглазели, завтра поглазели, один лишний взгляд — вот у нее и ребенок в животе. Выяснилось, что ей его заделал Джеро Мушакко, племянник мэра. Я про это узнала, когда однажды после ужина сестра, мать и отец собрались на кухне и шептались тихо-тихо. Но не такая уж это была и тайна — вся Марторана слухами полнилась.

Отец Джеро Мушакко не хотел, чтобы его сын женился на моей сестре, ведь мы бедные. Фортуната плакала, мать стучала кулаком по столу и бранилась по-калабрийски на чем свет стоит. «Не дай бог опозоришь семью!» — причитала она. Отец хранил молчание. Меня привлекает, когда молчат. «Взял бы ты ружье да пошел к этому Мушакко, объяснил ему, что к чему!» — твердила мать. В конце концов отец налил в стакан воды, выпил медленно, вытер рот салфеткой, встал из-за стола и произнес только: «Пожалуй, нет». С того дня в доме месяц никто не разговаривал, кроме моего брата, который был совсем мальчишкой и о многом вообще не задумывался.

Я винила себя, потому что как-то днем, вместо того чтобы присматривать за Фортунатой, пошла в гости к Capo есть пасту с анчоусами, которую его мать Нардина готовила специально для меня. Вкусная еда меня привлекает. Вот тогда, наверно, Джеро и засунул Фортунате в живот ребенка.

Как-то утром мать нарядилась и вышла из дома, а вернулась уже затемно. На следующий день Фортуната проснулась рано и села вышивать белые пинетки. Отец наблюдал за ней. «Ну как, рада, что выходишь за него?» — спросил он. Сестра лишь склонила голову и оторвала с катушки новый кусок нитки. Через два месяца справили свадьбу, и с тех пор вся комната стала моя.

Правила свадьбы: надень белое платье, прошагай по проходу в церкви и ответь на вопрос священника «да». Во время застолья синьора Шибетта, что живет в красивом доме, куда мы с матерью ходим раз в год перетряхивать матрасы и иногда брать заказ на шитье, рассказала всем, будто отец Джеро Мушакко дал согласие на женитьбу сына после того, как его навестила кузина, баронесса Карери, которая побеседовала со священником, отцом Игнацио, которого попросила Неллина — его экономка и крестная Фортунаты, — которую уговорила моя мать в тот день, когда уходила из дома.

Фортуната делала вид, что не слышит этой болтовни, но она изменилась: перестала выпячивать грудь — белое платье натягивалось уже ниже, так что казалось, будто под него засунули большой арбуз. После свадьбы сестра переехала к Мушакко. Мы три месяца ее не видели, а как-то раз Неллина встретила ее в церкви, без живота и с опухшим лицом. Ребенка больше не было, зато были синяки на руках и лице. Фортуната сказала, что упала с лестницы. Экономка передала это баронессе, и та пожаловалась своему кузену, который велел сыну смотреть за женой повнимательнее. После этого Фортуната оделась во все черное да так черное и носит. Гостей не принимает и сама не выходит, чтобы опять случайно не упасть. А Джеро целыми днями развлекается, один и в компании, как будто он еще холостяк. А на улице так пялится на девушек, словно каждой из них тоже хочет заделать ребенка.

Меня у школы никто не ждет. Как и Лилиану, которая тоже ходит одна, но это потому, что ее отец, синьор Кало, — местный коммунист. Синьора Фина, его жена, работает, словно она мужчина, а его совсем не волнует, что люди шепчутся, будто он не в состоянии содержать семью.

Кало носит очки и бороду, изображает из себя ученого человека, а на деле — шут гороховый, даже средней шкапы не окончил — так говорит мать. У него мания общаться с народом, и каждый второй четверг месяца он устраивает собрания в старом лодочном сарае в нижней части Мартораны, на берегу моря, где обсуждают местные проблемы, словно от этого есть какой-то толк. От болтовни ничего же не меняется. Охота слова жевать, хлебом-то не станут — так говорит мать.

Лилиане от увлечения отца коммунизмом сплошная выгода: ей разрешают гулять без присмотра, носить штаны, будто она мальчик, читать фотороманы и журналы с историями о любви и снимками кинозвезд. А я никогда не была в кино, потому что от него всякая дурь в голове заводится — так говорит мать, — поэтому я только разглядываю афиши на улице и тайком срисовываю в тетрадку портреты актеров. Лилиана разговаривает с мужчинами, и мне нельзя с ней общаться, потому что она легкомысленная, но мы с ней единственные, за кем не приходят, и после школы часть пути идем вместе. Сперва я ее избегала, но потом как-то она мне показала журнал с фотографией красавчика Антонио, того, который из фильма[2]. Я попросила полистать, потому что, стоит мне увидеть красавчика Антонио, я сразу обмираю! Уговаривать Лилиану не пришлось, она даже подарила мне журнал, сказав: «С людьми нужно делиться — так учат вожди коммунизма». И меня сразу начал привлекать коммунизм.

Я сунула журнал под кофточку, а когда пришла домой, отодвинула одну из досок под кроватью и спрятала его в тайник; там уже лежали футляр с остатками помады, который я нашла в школьном туалете, и тетрадка с карандашными портретами кинозвезд.

В начальной школе нас обеих отличала синьорина Розария: Лилиана била рекорды в умножении, а я превзошла ее в грамматике. Самым прилежным учительница прикрепляла звездочки на белые передники. Правила звездочек: читать не по слогам, писать без помарок и считать в уме, не загибая пальцев. Мы с Лилианой были на равных, но она знала разные умные слова, которые слышала на собраниях своего отца, и важничала. Я тоже решила не отставать: синьорина Розария принесла из дома книги, поставила в шкаф в дальнем конце класса и разрешила нам читать, когда захотим. В них были белые гладкие страницы, цветные картинки и много всяких зверей, которые рассуждали как люди. Меня не привлекают говорящие животные, потому что вообще-то четвероногие хороши тем, что молчат, — как мой отец.

Зато мне понравился словарь: в нем нашлось много незнакомых слов, чтобы высказывать мысли, которые, бывает, роятся в голове, а ты не знаешь, как их выразить. Однажды, забыв дома тетрадку по математике, я встала и объявила, чтобы проверить на практике новое слово: «Синьорина, я забыла тетрадь, прошу прощения за нерадение». И учительница не наказала меня, а наградила еще одной звездочкой со словами: «Культура спасает и ведет нас вперед». Я не хотела, чтобы меня куда-то вели, мне просто нравилось, как звучало слово «нерадение».

Когда в конце четвертого класса синьорина Розария ушла, книги с картинками сложили в ящик и унесли, и словарь пропал, а вместе с ним и все слова. Но я, к счастью, уже переписала многие из них в тетрадку и могла ими сыпать напропалую. Люди слушали меня со смущением, как будто я лучше них. Но только не мать: когда она спросила, нравится ли мне новый учитель, которого назначили вместо синьорины Розарии, я ответила: «Он такой докучливый». Мне тут же достались пощечина и ругательство на калабрийском: «Не приведи бог женщине такие слова говорить!»