Читаем Олимпионик из Ольвии онлайн бесплатно

В высоком густо-синем небе пухлыми ватными комками неподвижно висят маленькие одинокие тучки. Между ними плавно, будто в замедленной киносъёмке, кружит орёл. Что заставляет его вот уже битый час делать круг за кругом, сказать трудно. То ли он таким образом наслаждается простором и свободой, то ли высматривает с высоты в сухой порыжелой траве суетливого суслика или неосторожного бабака. А возможно, орёл пытается понять, что делают эти странные существа, которые называют себя людьми, — понарыли каких-то ям и, будто кроты, ковыряются в них с утра до вечера.

Если это действительно так, если орёл кружит из любопытства, то ему следовало бы опуститься пониже, и тогда он, возможно, понял бы, что это не просто ямы, а раскопы. Люди же, которые в этих раскопах бережно разгребают землю, выискивая в ней глиняные черепки и мечтая о настоящих больших находках, — археологи. Точнее будет сказать, будущие археологи, поскольку пока что они всего лишь студенты археологического отделения исторического факультета столичного университета. И производят эти студенты раскопки Теменоса[1] античного города Ольвия[2], что на древнегреческом означает «счастливая».

В одном из таких раскопов, который значится под номером восемь, — яме, метров этак три на четыре и до полутора глубиной, — двое: Тимур Иванченко, загорелый до сизой черноты юноша лет двадцати, вся одежда которого состоит из протертых джинсовых шорт и дырявой соломенной шляпы, так называемого брыля, и девушка с короткой толстой русой косой и большими серыми глазами на круглом и тоже загорелом лице. Облачение девушки — зовут её Оксана Гуськова — побогаче: неопределённого цвета шорты, белая футболка и некогда бывшая белой детская панамка.

— И чего бы я столько кружил на одном месте? Как ему не надоест? — в который раз взглянув из-под ладони вверх, удивляется Тимур. Спустя какое-то время он обращается к девушке: — Как ты думаешь, Оксана, сколько живут орлы?

— Не знаю… — пожимает плечами та. — Кажется, тридцать лет. А может, и все сто… Зачем это тебе?

— Да вот… подумал… А что, если этот орёл летает здесь вот так… тысячу лет. А может, и все две тысячи. Представляешь, сколько он мог видеть на своём веку! — в голосе Тимура появляются вдохновенные нотки. — И сколько он мог бы рассказать нам интересного! Возможно, этот орёл видел, как вот нас с тобой, древних ольвиополитов[3]. А это значит, что он должен знать, что и где лежит здесь под землёй…

— Фантазёр ты, Тимка! — снисходительно улыбается Оксана, сверкнув двумя ровными рядками ослепительно-белых зубов. — То ты уверяешь, что найдёшь древнегреческую статую. К тому же непременно работы Фидия[4] или Праксителя[5]… То хочешь, чтобы орёл рассказал тебе, что он видел здесь две тысячи лет тому назад.

— За орла ничего определённого сказать не могу, — рассудительно отвечает на это Тимур. — А вот статую я найду непременно. Иначе зачем бы я тут колупался в земле? Ради вот этих черепков? — Тимур указывает кивком головы на несколько обломков красной керамики, аккуратно сложенных посреди раскопа. Но тут же, перехватив осуждающий взгляд Оксаны, спешит «сдать назад»: — Хотя и эти… черепки — свидетели старины, то есть ценные находки. Но я всё равно должен найти что-то такое, чтобы… чтобы все ахнули. Понимаешь? На меньшее я не согласен.

— Как говорится в таких случаях: дай бог нашему теляти волка поймати.

— Откуда это?

— Даля[6] почитываю.

— То, что ты почитываешь Даля, — это хорошо, а вот то, что не веришь товарищу, да ещё пытаешься подначить его, — плохо. Не к лицу это такой…

Продолжить Тимуру его обличительную речь, а тем более дать на неё ответ Оксане не приходится, потому что неподалёку, чуть ли не над их головами, слышится по-детски тоненький, дребезжащий голосок:

— Эге-ей! Братцы-кротики! А вылезайте-ка из своих исторических нор, да пойдём обедать!

И вслед за этим над восьмым раскопом появляется голова владельца этого голоса, профессора археологии Ивана Ивановича Гребешкова — щуплого человечка с задорно, по-суворовски торчащим кверху реденьким белым хохолком на голове и такой же белой, воинственно нацеленной вперёд бородкой.

— Как дела? — интересуется профессор.

— Да вот… — неохотно показывает на небольшую кучку битой керамики Оксана. — Одни черепки…

Рядом с профессорской возникают ещё несколько голов участников экспедиции.

— Скромность — черта, безусловно, хорошая, — замечает Иван Иванович. — Однако и прибедняться не стоит. У некоторых и этого нет. Но ничего — у нас ещё всё впереди. Как в той песне: «Вся жизнь впереди, надейся и жди», — усмехается профессор и, перейдя на будничный тон, продолжает: — Так мы идём обедать, а вы тут посматривайте на раскопы. Только смотрите — в этот раз без сенсаций! В особенности — мировых.

Студенты за спиной профессора понимающе улыбаются и хихикают, а Тимур краснеет и смущённо опускает глаза.

…Это случилось неделю тому назад. В тот день, как и сегодня, Тимуру и Оксане пришлось в обеденный перерыв дежурить на раскопах. К концу перерыва, когда студенты вот-вот должны были возвращаться назад, Тимур неожиданно наткнулся на белый мраморный предмет, который, выглядывая из плотно утрамбованной веками земли, напоминал людской нос. Тимур решил, что ему наконец повезло, и он нашёл так давно взлелеянный в мечтах античный бюст, а возможно, и статую. Не помня себя от счастья, он закричал:

— Кто хочет стать свидетелем мировой сенсации, скорее сюда! Я откопал мраморный бюст!

Однако сенсация не состоялась: находкой, напоминавшей человеческий нос, оказался обломок капители[7]. От стыда Тимур готов был сквозь землю провалиться. Прямиком в первое тысячелетие до нашей эры. Несколько дней все, кому было не лень, упражнялись в насмешках над ним, пока наконец этот град подковырок и издёвок не прервал Иван Иванович. Тимур терпеливо выслушивал колкости в свой адрес и лишь мысленно просил провидение, чтобы оно смилостивилось над ним и помогло ему утереть нос всем этим доморощенным юмористам.

…Спустя какое-то время, посмотрев на часы, Тимур говорит:

— Оксана, сходи-ка посмотри, не шастает ли кто по раскопам. А я тем временем сниму вот этот шар земли. Углублюсь, так сказать, в толщу веков.

Подсобив девушке выбраться из ямы, Тимур берётся за лопату. Но не проходит и пяти минут, как раздаётся его возбуждённый голос:

— Оксана, где ты там? Давай скорее сюда!

— Я здесь. Что случилось? — наклоняется над ямой девушка.

— Спускайся! — дрожащим голосом отвечает Тимур. — Нужна твоя помощь!

…Проходит полчаса, и Оксана, прислушиваясь, поднимает голову. Затем касается руки Тимура.

— Они возвращаются.

— Пусть идут, — вытирая со лба пот, по-заговорщицки подмигивает девушке парень. — Сейчас тут у кое-кого полезут на лоб глаза. Представление ты будешь показывать?

— Я? — делает круглые глаза Оксана. — Ещё чего! Хочешь, чтобы я всё испортила. Сам нашёл — сам и показывай.

— А вот и мы! — раздаётся вскоре над головами голос профессора Гребешкова. — Так как сегодня — без сенсаций? Слава богу!

— Почему? — с трудом сохраняя спокойствие, небрежно роняет Тимур. — Есть, Иван Иванович, и сегодня кое-что. Зовите сюда народ! Будет вам сенсация! Ну, что же вы? Зовите, зовите! — настаивает Тимур, видя, что профессор колеблется, не зная, как воспринимать слова студента.

— И всё-таки… снова сенсация? — удручённо покачивает головой Иван Иванович. — И где же она на сей раз?

— Всему своё время, — продолжает сохранять интригу Иванченко. — Сзывайте народ. Это надо видеть всем.

Сзывать народ Ивану Ивановичу не приходится: услышав разговор, студенты рады случаю ещё раз потешиться над неудачливым горе-археологом, они спешат к восьмому раскопу и плотным кольцом обступают его. И тут же раздаются въедливые возгласы:

— Чей нос сегодня откопали?

— Или на сей раз ухо?

— Свиное или ослиное?

— А может, ослиный хвост?

— Ради такого случая газетчиков надо бы пригласить!

— Принесите хотя бы фотоаппарат! История не простит нам такое упущение!

— И в самом деле, — для грядущих поколений следовало бы запечатлеть такое событие!

— Заколупал ты нас, Тимка, своими находками!

Возгласы постепенно утихают, и, воспользовавшись относительной тишиной, Тимур подчёркнуто спокойно спрашивает:

— Всё? Запас острот исчерпан? Тогда смотрите!

Тимур поправляет на голове свой «бриль», поднимает с земли щётку, становится в картинную позу и делает широкий жест циркового распорядителя:

— Прошу всех быть внимательными! Сейчас вы станете свидетелями мировой сенсации! Зря ухмыляетесь. Именно — сенсации! И именно — мировой.

Взмахом руки бывалого фокусника Тимур подбрасывает кверху щётку, ловко её ловит на лету и, не прекращая движения рукой, нагибается и широким взмахом проводит щёткой по кучке недавно насыпанной сухой земли. В то же мгновение из-под щётки появляется небольшое белое пятно. После каждого взмаха щёткой пятно становится всё больше и объёмнее, принимая схожесть с человеческим лицом.

— Что такое? Что за цирк вы тут устроили? — начинает нервничать профессор Гребешков, решив, что его разыгрывают.

Тимур, который едва сдерживается, чтобы не запрыгать на радостях, молча, с отрешённым выражением лица продолжает демонстративно разметать землю. И с каждым взмахом его щётки становится всё очевиднее, что под насыпанной кучкой земли лежит мраморная статуя. Вот появляется снежно-белое лицо, далее — плечо, поднятая почти к лицу полусогнутая в локте правая рука. И тут Тимур останавливается.

— Всё! Сеанс окончен! Все свободны! Продолжение — через два-три часа. Дальше мы не успели раскопать.

Только теперь приходит в себя Иван Иванович. Забыв о своём солидном возрасте и слабом здоровье, он первым оказывается в раскопе. За ним, будто горох из дырявого мешка, сыплются в яму студенты. Каждому не терпится хотя бы дотронуться до такой необыкновенной находки. Раскоп мгновенно становится тесным и наполняется галдежом, из которого то и дело вырываются восторженные возгласы:

— Везёт же вам! Как утопленникам!

— Вот молодцы! Оба молодцы — и Тимка, и Оксана!

— Ну, вы даёте! Это надо же!

— Что тут скажешь? Везунчики и только!

— Считайте, что и вы вляпались в историю! Это уж точно в газетах пропишут!

— Будете давать интервью, не забудьте и о нас вспомнить!

Наконец и профессору Гребешкову удаётся вставить слово:

— А ведь это действительно находка года! Если статуя окажется неповреждённой… тогда я не знаю, что и сказать… — У многословного обычно профессора не хватает слов, и он лишь беспомощно разводит руками и вертит головой. — Ошарашили вы меня, ребята! Я, который роюсь в этих ямах вот уже четыре десятка лет, даже мечтать о такой находке не смел. А тут… Ну, что же, братцы, не будем мешать нашим героям работать. Вы же, — это к Тимуру и Оксане, — продолжайте извлекать этого парнишку из объятий тысячелетий. Только будьте крайне осторожными. Главное, не спешите. Закончите — позовёте. Доставать из раскопа и ставить его на ноги будем все вместе.

И вот, после трёх часов кропотливой работы, находка Тимура стоит наверху на крохотной, наспех подготовленной площадке.

На квадратном, метровой высоты постаменте из желтоватого известняка — мраморная статуя в полный рост юного атлета-бегуна перед стартом, готового по знаку элланодика[8] сорваться с места и стрелой помчаться к победе. Туловище юноши наклонено вперёд, ноги полусогнуты — правая впереди, левая отставлена несколько назад, руки также полусогнуты в локтях — правая поднята к подбородку, левая отведена назад, сосредоточенный взгляд устремлён вперёд. Статуя несколько меньше натуральной величины. И тем не менее впечатление она производит необыкновенное. На постаменте высечена надпись на древнегреческом:

«Благодарная Ольвия сыну своему, быстроногому Тимону Фокритосу[9] по прозвищу Авр[10], который прославил наш город на 86-х атлетических Играх в священной Олимпии, где он с помощью Ахилла Понтарха[11] опередил всех своих соперников, эфебов[12] и взрослых, в беге на 1 стадий[13] и дважды был увенчан оливковым венком олимпионика[14]».

Студенты вместе со своим профессором, будто заворожённые, со всех сторон осматривают статую, не переставая восхищаться её красотой и мастерством древнего скульптора. При этом не забывают, конечно, похвалить изредка и Тимура с Оксаной.

— А находка-то, действительно, уникальная! — делает авторитетное заключение Иван Иванович. — Не иначе как работа Поликлета[15]. Ну, если не самого Поликлета, то уж кого-то из его учеников наверняка. Сомнения быть не может. Вы только всмотритесь, с какой точностью и тонкостью передана пластика здорового мускулистого тела, какие идеальные его пропорции. Так ваять умел только Поликлет!

Тут же, в раскопе номер восемь, профессор Гребешков читает своим студентам короткую популярную лекцию о жизни и особенностях творчества великого древнегреческого скульптора.

— Ребята! — окончив лекцию, спохватывается Иван Иванович. — А кто-нибудь из вас обратил внимание на лицо этого самого Тимона, сына Фокрита? А присмотритесь-ка повнимательнее на глаза, нос, подбородок.

— А что? — пожимает плечами кто-то из студентов. — Лицо как лицо. Можно сказать, симпатичное…

— Плохие из вас антропологи[16], — с грустью сообщает профессор. — Ведь черты лица этого юноши — славянские. Неужели никто этого не заметил? Никакой это не грек, а наш брат, славянин. Точнее будет сказать, предок славян, поскольку в те времена славян как таковых ещё не было. Эх, вы…

— А ведь действительно! — изумлённо хлопает глазами Оксана. — И даже… а ну-ка стань, Тима, рядышком со статуей!.. И даже похож на нашего Тимура. Как две капли воды! И в самом деле, — никакой это не грек.

Когда стихают возгласы удивления, Иван Иванович с грустью произносит:

— Вот вам ещё одна загадка истории, которую вряд ли когда удастся разгадать. А жаль… Так хотелось бы знать историю жизни этого юноши.

— А почему бы нам самим общими усилиями не восстановить её? — оживляется вдруг Тимур Иванченко. — Что вы на это скажете, Иван Иванович?

— Как это? — не может взять в толк профессор. — Что ты имеешь в виду?

— Да вот… Вместо того чтобы по вечерам шлёпать картами, стучать домино да слушать одну и ту же надоевшую всем музыку, давайте сообща сочинять историю жизни Тимона Фокритоса. Возможно, у нас получится что-нибудь путное. Скажем, повесть… А может, и роман. А почему бы и нет? А назовём мы нашу повесть «Олимпионик из Ольвии». Ну, как?

— А что, это — идея! И даже, скажу я вам, замечательная идея! Молодец, Иванченко! — горячо поддерживает парня профессор Гребешков. — Сегодня же вечером и начнём…

Было тихое солнечное утро третьего дня первой декады[17] месяца артемисиона[18] по милетскому календарю[19] в год архонтства[20] Гиппарха Филотидоса[21].