Читаем Окраина онлайн бесплатно

Две дороги ведут в Сибирь. Одна широкая, прямая, укатанная колесами, притоптанная тысячами ног — Московский тракт, государева дорога, по которой зимой и летом, в жару и стужу тянутся обозы, подвода за подводой, подвода за подводой, груженные всякой всячиной: скотским мясом, битой дичью, рыбой, пушниной, невыделанными кожами, другим «сырьем», словом, всем, чем богата Сибирь… Идут обозы на Москву. Три с половиной тысячи верст в один конец. Туда груженые и обратно — тоже не порожняком: ситцы ярославские да костромские, уральское железо, нижнетагильские сундуки, чердынские точила, тульские пряники, дуги расписные, ложки деревянные и другое прочее, без чего сибиряку не обойтись. И песни везут новые, не купленные, да заемные, как бы на лету подхваченные где-нибудь по дороге — на постоялом дворе, а то и в самой белокаменной, услышанные от лихого кучера либо извозчика ломового… Сибирь и в песнях нуждается, везет их за тыщи верст.

Тянутся обозы по великому тракту — туда и обратно, туда и обратно. Бегут навстречу и обгоняют почтовые возки, звенят колокольца. Изредка промчится богатый экипаж, сбруя серебром расшита, обдаст горячим тугим ветром — только и видели! Лишь пыль над дорогой. Да звон в ушах. Небось нарочный губернатора, а то и сам губернатор поспешает в столицу по важным делам…

Иногда невесть откуда, будто из-под земли, появится прохожий, глянет плутовато-веселыми глазами и спросит:

— Далече ли до Сибири?

Обозник смеряет строгим, настороженным взглядом прохожего, ответит не вдруг:

— Дак вот она и есть Сибирь… неделю уж, почитай, едем по ней. Сибирь велика. Смотря в какой конец тебе надо…

— А в тот, где реки молочные, а берега кисельные! — отвечает прохожий, за словом в карман не лезет. — Подвез бы, мил человек, притомился я за дорогу… Все пешком да бежком, а ноги — оне ведь не казенные и замены им никакой — все одне и одне: левая да правая, правая да левая…

Обозник не сразу решится, пальцы в бороду запустит, мучительно размышляя, пристально глядя на непрошеного попутчика — посадить или с богом проводить? Больно уж говорлив, словоохотлив, будто елеем язык-то смазан. Кто его знает, что он за человек? Хоть вроде и не варнак по виду, а все же неясный, с первого погляда и не поймешь — то ли барин, невесть по какой надобности сорвавшийся в такую несусветную даль, то ли мужик, сбежавший от барина… Ох-хо-хо, поди-ко разберись, когда их шляется нынче по дорогам да по лесам без числа и счету! Так или эдак, а мужик-то, видать, и вправду притомился.

— Ну дак… — скажет наконец обозник. — Коли пристал, садись, подвезу малость. Чего в Сибирь-то кинулся? — осторожно, чуть погодя, начнет выведывать. Незнакомец прищурится хитро, но отвечает без обиняков:

— А волю искать. Или не найду?

— Ну дак… — отвернется поспешно обозник и притворно зевнет. — Вольному — везде воля. Или за Уралом худое житье, в России-то?

— Отчего худое, вовсе хорошее, — смеется попутчик и ощупывает проворной рукою мешки. — Чего в Сибирь-то везешь?

— Да все такое… — уклончиво и недовольно говорит обозник, косясь на своего излишне любопытного попутчика, оглядываясь на приотставшие другие подводы. Кто его знает, что у него на уме. И, слегка обеспокоенный, на всякий случай нашаривает в передке, под мешками, топор, придвигает незаметно… Бог сподобил человека. Да оно ведь как говорится: на бога надейся, а сам не плошай. И уже совсем не к месту учиняет форменный допрос: — Дак сам-то ты откуда, из каких мест будешь? Как зовут? И чего это налегке-то в Сибирь?

— Из мест дальних, которых отсюда не видать… Зовут Егором, величают Лесным. Налегке, говоришь, почему? Чтобы дальше уйти… А ты-то чего же везешь? — усмехается. — Ложки, видать по всему…

Обозник, сердито крякнув, отворачивается: вот, репей!..

— Стало быть, ложки… А што?

— Золотые, что ли?

— Зачем золотые… — подозрительно, с опаской косится. — Обнаковенные, деревянные, стало быть. Семеновского производства.

— Семе-еновские? Вон как! — хохочет от души попутчик, назвавший себя Егором Лесным. — Неужто семеновские?..

— Семеновские и есть… — бормочет обозник, не понимая истинной причины смеха. — Ну дак… А што?

— Значит, семеновские, говоришь? — вдруг обрывает смех прилипчивый попутчик и смотрит внимательно, серьезно на обозника-сибиряка. — Деревянные-то ложки везти за тыщи верст, экий позор! — И сверлит, буравит своими глазищами. — А в Москву-то чего доставил? Небось пушнинку, наиотборнейших соболей, поди, в Москве-то оставил?

— Ну дак… И оставил. А што?

— А то! Позор, — тихо и зло говорит странный этот человек, Егор Лесной, и глаза его наполняются яростным блеском. — А турки да англичане сибирское масло едят… — насмешливо, жестко продолжает. — Слыхал небось?

— Ну дак… и пусть едят на здоровье.

— А немцы сапога из сибирской юфти носят…

Обозник растерянно моргает, не зная, что ответить.

— А у китайского императора плащ на подкладке из сибирского меха, — и вовсе как-то жутко и недобро усмехается Егор Лесной. — А ты ложки деревянные за тыщи верст в Сибирь везешь… Экий позор! Ха-ха-ха! Ох-хо-хо! — разносится по лесу лешачий его смех. — Семеновского производства…

— Ну дак… мое дело маленькое. Сказать к слову, и вовсе никакое. Везу и везу. А што? — пугливо озирается обозник, растерянный вконец, не может понять, чего хочет он него этот загадочный человек, Егор Лесной. И облегченно вздыхает, когда тот, завидев деревню, проворно соскочил с телеги, перекинул с плеча на плечо тощенькую суму и уже издали, обернувшись, рукой помахал:

— Спаси тебя бог, добрый человек! Прощай. Да ложки, гляди, не растеряй по дороге. Семеновские… А то ж без ложек-то, как будет жить Сибирь?.. — хохочет. И, пройдя еще немного вдоль тракта, круто сворачивает в лес. И как сквозь землю проваливается. Только что был — и нету. Обозник оглядывается, вертит головой туда-сюда. Может, и не было никого? Поблазнилось, почудилось…

«Чур меня, чур!» — крестится мужик, торопливо берет вожжи, натягивает. Деревня уже совсем близко. Купола церковные видны. И протяжный монотонный звон доносится: трень-брень, трень-брень… «Спаси Христос, да это же колодники!» — догадывается обозник и облегченно вздыхает. А звон все ближе, ближе, и вот он уже догнал несчастных, поравнялся с ними; бредут они, кто голову понуря, глядя исподлобья, а кто и голову держит высоко и шагает легко, будто и нет на ногах железных оков, будто и нет отраднее пути, чем этот — по великому тракту, за тыщи верст… «Чур меня, чур!» — шепчет истово обозник. Жаль ему этих несчастных, измученных людей — какие ни есть, а люди… И в то же время с опаской он смотрит на них — преступники. И странно ему, непонятно: отчего так? Для одних Сибирь — каторга, гонят их сюда закованных в кандалы, другие, как вон Егор Лесной, сами бегут в Сибирь — волю искать. «Как же так? — мучается мужик в поисках ответа. — Где же она, воля-то?»

Две дороги ведут в Сибирь. Одна широкая, прямая — государев тракт. И путь по нему хоть и прям, да долог.

Однажды, говорят, царь поинтересовался: сколько времени от того или иного европейского города занимает пеший ход, этапом, до Сибири? И получил точные сведения:

переход от Санкт-Петербурга до Томска составляет 285 ден,

от Москвы до Томска — 235,

от Архангельска — 290,

от Киева — 315,

от Варшавы — 350,

от Риги — 370,

от Баку — 405…

Царь удивился:

— Так долго? А нельзя ли эти переходы ускорить?

Две дороги ведут в Сибирь.

По одной тянутся обозы, спешат почтовые, ямские тройки… и бредут, бредут кандальники — несть им числа! Все в Сибирь, в Сибирь, на самый край земли…

Другая дорога сокрыта от глаз посторонних, идет, минуя города и веси, крадется по лесам, неподвластная государю. По той дороге, видать, и Егор Лесной ушел; а сколько таких, как он, «вольных» беглецов пробирается теми дорогами, в одиночку и семьями, пешком, бежком и на подводах, идут месяцами, терпя холод и голод, страх и болезни, оставляя на пути своем сотни безвестных могил… И продолжают идти, идут и едут, мечтая лишь об одном — дойти, добраться до земли обетованной.

Две дороги ведут в Сибирь. Выбирай любую!..

Ввечеру, на закате солнца, Егор Лесной наткнулся на другой обоз. Понял, что беженцы, переселенцы. Несколько семей, видать, объединились и ехали вместе. На берегу речки, в леске, стояли телеги с поднятыми оглоблями, неподалеку паслись стреноженные кони… Горел костер, вокруг которого сидело несколько мужиков. Глухо и сумно кричал за рекой удод, и в душном, не остывшем еще воздухе гудело комарье. Увидев Егора, сидевшие у костра настороженно примолкли. Егор слегка поклонился, поздоровался весело, без робости:

— Мир добрым людям!

— Кому добрые, а кому нет… — буркнул русоволосый парень, недоверчиво поглядывая. Егор пояснил:

— Вижу, костер горит — недобрые люди костров не разводят…

— Всяко бывает, — усмехнулся русоволосый и как бы упреждающе положил на колени пудовые кулаки. Другой мужик, немного постарше, с бельмом на глазу, вступился:

— Будет тебе, Петро. Чего напал на человека? — И к Егору: — Коли с добром, места не жалко… Сказать по чести, места тут много, — повел рукою вокруг, — всем хватит. Садись к костру, будешь гостем.

Егор скинул с плеч котомку, мужики потеснились, и он сел между ними, с удовольствием вытянув натруженные ноги. Усмехаясь, проговорил:

— Никакой им замены, ногам-то нашим, все одне и одне — левая да правая, правая да левая… Сколько за день оттопают! Вы вон, гляжу, на лошадях, вам легче.

— На наших-то лошадях не шибко разбежишься, — возразил третий мужик, пожилой, сидевший поодаль. — Одно название, что лошади… Будь я один, дак мне и лошадей никаких не надо, куда захотел — туда и пошел.

— Ничего, дойдете, куда идете, — утешил Егор. — Правда, что места тут, по Сибири-то, всем хватит… Издалека сами?

— Отсюда не видать, — резко ответил Петр и встал, высокий, широкоплечий, шагнул от костра, бросив на ходу: — Много знать хочешь. Гляди, состаришься скоро…

— Что это он сердитый такой? — спросил Егор, провожая взглядом богатырскую фигуру Петра.

— Будешь тут сердитым, — вздохнул пожилой. — Два месяца уже в дороге. Всякого натерпелись…

Помолчали. Над костром, в ведерном котле, кипело какое-то варево, распространяя дразнящий мучной запах. Егор сглотнул слюну, отвернулся.

Надрывно плакал ребенок. Красивая черноглазая молодайка держала его на руках, слегка раскачивая, ходила туда-сюда, стараясь унять, успокоить, но ребенок никак не унимался, и она тихонько приговаривала: «Ну что, что болит у моей крошки? А-а-а… а-а… Усни, мое дитятко, успокойся». Голос у нее мягкий, певучий. И Егор долго на нее смотрел. Прислушивался.

— Что с дитем-то?

— Хворый, — ответил пожилой мужик, и глаза его печально сузились, горестная складка обозначилась над переносьем. — Внучок мой… Сына месяц назад схоронили, а невестка, Дарьюшка, — кивнул в сторону молодайки, — осталась вот с малым… Беда. И мальчонка захворал. Не жилец, видать… Ох-хо-хо!..

Ребенок на руках молодайки уже не плакал, а слабо попискивал, голос его казался тоненькой ниточкой, которая вот-вот оборвется. И тут же, рядом, под телегой, занавешенной рядниной, громко стонала, вскрикивала другая, невидимая женщина… Тощая плоскогрудая старуха хлопотала около, несуетливо делала там свое дело, приговаривая низким грубоватым голосом:

— Потерпи, матушка, потерпи… Господь терпел и и нам велел. А кричать не зазорно, покричи, оно и полегше будет…

И скрытая рядниной женщина принималась кричать: «О, господи, муки-то какие! Да поможите, поможите вы мне!.. Сил больше нету моих, умру…»

Старуха глуховатым голосом говорила:

— А ты потерпи, голубонька, потерпи… Рожать — не по лугу бежать. Да покричи, потужься…

— Все рядом, — вздохнул пожилой, — и рожденье, и смерть… Вон баба Петра Корчуганова рожает. Старуха моя, — пояснил, — повивальничает.

Пришел Петр, сунулся было к телеге, но старуха не пустила его близко, толкнула костлявым кулаком в спину:

— Иди-ко, иди, батюшка, не мешай, без тебя тут обойдемся.

Петр вернулся, молча сел у костра, курил нещадно. И всякий раз, когда жена вскрикивала, вздрагивал, порывался вскочить, но что-то его удерживало, оставался на месте, сидел напряженный, сменившийся даже с лица.

— Да ты не бойсь, Петро, — подбодрил его мужик с бельмом на глазу, — все в лучшем виде образуется — сына тебе женка родит. Сказать по чести, работник будет, кормилец… Не бойсь.

Поспело варево. Ужинали в сумерках. Пригласили Егора, он упрашивать себя не заставил. Ржаная жиденькая затируха попахивала дымком и отдавала суслом. Ели сосредоточенно, молча.

Шумели чуть слышно березы над головой, поплескивала рыба в реке. Всхрапывали неподалеку лошади… Все тише и тише плакал на руках у Дарьюшки хворый ребенок, и все громче стонала и вскрикивала роженица.

Слегка захмелев от горячей затирухи, Егор прилег неподалеку от костра, подложив под голову сумку, и словно рухнул в яму — мертвецки уснул. А разбудил его дикий, пронзительный крик. Егор подхватился, продрал глаза. Уже рассвело. Костер давно прогорел, и знобкий утренний ветерок раздувал по траве золу. Мелкая дрожь била Егора изнутри. Он хотел спросить, что за крик и что случилось, но рядом никого не было. И тут Егор увидел Дарьюшку, простоволосую, с запрокинутой головой, двое мужиков, Петр и бельмастый, держали ее за руки, что-то говорили, а плоскогрудая худая старуха совала Дарьюшке кружку с водой… Дарьюшка мотала головой, стуча зубами о края кружки, и вода сплескивалась на землю.

— Нет… нет… не-ет! — твердила она. — Не хочу… не могу… не буду жить!.. Зачем, для чего, для кого мне жить?

— Грех, грех-то, матушка, какой, — внушала старуха.

— Мне все равно теперь, — устало, обессиленно отвечала Дарьюшка. — Никакой грех мне не страшен… Все отняли у меня, ничего мне не оставили… Разве то справедливо?

— Бог дал, бог и взял, — внушала старуха. Егор понял: помер Дарьюшкин ребенок. И обезумевшая от горя Дарьюшка пыталась наложить на себя руки. Егор почувствовал себя здесь лишним, хотел незаметно уйти, поднялся на пригорок и увидел пожилого мужика, Дарьюшкиного свекра, тесавшего сырую лесину.

— Вот видишь, — сказал он печально, — домовину внуку лажу…

Егор молча постоял. Подумал: что же будет с Дарьюшкой?

Днем выкопали могилу, похоронили младенца. Егор смотрел издали. И снова, в который раз, подумал: что же будет с Дарьюшкой?..

Когда собрались ехать дальше, Егор, и сам еще до конца не понимая, почему он остался, сказал, обращаясь к пожилому:

— Если с вами пойду, не помешаю?

— Иди, коли хочешь, — ответил тот равнодушно.