Читаем Окопные стихи онлайн бесплатно

Я никогда не думал, что могу писать стихи.

С тех пор и пишу стихи. В основном - о войне: другие темы кажутся пресными.

  Вот я и старался - предметно, в прямом изображении - передать чувства и мысли моих, в большинстве своем, давно погибших фронтовых товарищей, обстановку переднего края, собственные впечатления военных лет.

И когда я сейчас пытаюсь понять, а почему я так поздно стал писать стихи, то прихожу к мысли, что главная причина, пожалуй в том, что я, как ни странно, долго не мог постичь простую истину: поэзия должна быть познавательна не меньше, чем добротная проза. Но лучше поздно, чем никогда...

Он

Он на спине лежал, раскинув руки,

в примятой ржи, у самого села, ––

и струйка крови, чёрная, как уголь,

сквозь губы неподвижные текла.

И солнце, словно рана пулевая,

облило свежей кровью облака...

Как первую любовь,

не забываю

и первого

убитого

врага.

Пехоту обучали убивать

Пехоту обучали воевать.

Пехоту обучали убивать.

Огнем. Из трехлинейки, на бегу,

Все пять патронов - по знакомой цели,

По лютому, заклятому врагу

В серо-зеленой, под ремень, шинели.

Гранатою. Немного задержав,

К броску уже готовую гранату,

Чтоб, близко у ноги врага упав,

Сработал медно-желтый детонатор.

Штыком. Одним движением руки.

Неглубоко, на полштыка, не дале.

А то, бывали случаи, штыки

В костях, как в древесине, застревали.

Прикладом. Размахнувшись от плеча,

Затыльником в лицо или ключицу.

И бей наверняка, не горячась,

Промажешь - за тебя не поручиться.

Саперною лопаткою. Под каску.

Не в каску - чуть пониже, по виску,

Чтоб кожаная лопнула завязка

И каска покатилась по песку.

Армейскими ботинками. В колено.

А скрючится от боли - по лицу.

В крови чтобы горячей и соленой

Навеки захлебнуться подлецу.

И, наконец - лишь голыми руками.

Подсечкою на землю положи,

И, скрежеща от ярости зубами,

Вот этими руками задуши!

С врагом необходимо воевать.

Врага необходимо убивать.

Судьба

Он мне сказал:

- Пойду-ка погляжу,

Когда ж большак саперы разминируют…

- Лежи, - ответил я, - не шебуршись.

И без тебя саперы обойдутся…

- Нет, я схожу, - сказал он, - погляжу

И он погиб: накрыло артогнем.

А не пошел бы – и остался жив.

___

Я говорю:

- Пойду-ка погляжу,

Когда ж большак саперы разминируют…

- Лежи, - ответил он, - не шебуршись.

И без тебя саперы обойдутся…

- Нет, я схожу, - сказал я, - погляжу

И он погиб: накрыло артогнем.

А вот пошел бы – и остался жив.

***

Памяти техника-лейтенанта Анатолия Щукина из Моршанска

“До свиданья” не скажешь:

свиданья — не будет. А “прощай” —

не решаются вымолвить люди.

И уходят безмолвно в сосновую рамень,

и шуршит подорожник у них под ногами.

Запрокинулись сосны в лазурь головою

и полощут лениво зеленую хвою,—

и бойцов, уходящих из жизни до срока,

болтовнёю трескучей провожает сорока.

Ночная атака

Утопая в снегу, мы бежали за танками

А с высотки, где стыло в сугробах село,

били пушки по танкам стальными болванками

а по нам – минометчики, кучно и зло.

Мельтешило в глазах от ракет и от выстрелов.

Едкий танковый чад кашлем легкие драл

И хлестал по лицу – то ли ветер неистово,

то ли воздух волною взрывною хлестал.

Будь здоров нам бы фрицы намылили холку!

Но когда показалось, что нет больше сил –

неожиданно вспыхнул сарай на задворках,

точно кто-то плеснул на него керосин.

Ветер рвал и закручивал жаркое пламя

И вышвыривал искры в дымящийся мрак, -

Над высоткой, еще не захваченной нами,

Трепетал, полыхая, ликующий флаг.

Через час у костра мы сушили портянки…

Что видно из окопа

Что видно из окопа? —

заброшенный пустырь,

поросший лебедой,

полынью и ромашками —

исхлёстанные пулями;

повсюду — хлам и мусор:

похоже, горожане

устроили здесь свалку;

овражек травянистый

с корявыми сосёнками,

и заросли орешника —

осколками порубаны;

ребячий стадион —

лужайка, на которой

футбольные ворота

без перекладин сверху;

какая-то постройка,

сгоревшая дотла —

чернеют головёшки;

а рядом — бузина,

и ягоды — кровинками...

Что видно из окопа? —

булыжная шоссейка,

омытая дождями,

в шеренгах тополей;

зелёно-бурый танк,

подбитый на дороге, —

и башня набекрень;

воронки от снарядов

с отвалами земли,

а минные — помельче,

как треснувшие блюда;

да проволока ржавая

колючих заграждений

с присевшими стрекозами...

Что видно из окопа? —

бедняга воробей,

пораненный войною,

скакает через силу,

заваливаясь набок;

бугры кротовых куч,

после дождей нарытые;

мышонок полевой —

снуёт себе у норки,

корма заготовляет;

и тучи синих мух

над трупами убитых...

Что видно из окопа? —

немецкая траншея

у городка фабричного —

проходит огородами:

картофель и капуста;

окраинные домики:

разрушенные крыши,

проломанные стены,

распахнутые двери,

повыбитые окна —

и ни души вокруг;

и две трубы кирпичные

на фоне неба синего

с застывшими барашками

далёких облаков...

Что видно из окопа? —

да ничего особого:

нейтралка — вот и всё!

Замполит

Шли Брянщиной. Фриц драпает. Большое село — Ишово. Часть изб горит. Старуха произносила речь...

Из фронтового дневника. 20 сентября 1943 года

Помню:

стоя на пожухлом склоне,

вытянув натруженные руки,

к нам, идущим по селу колонной,

с речью обратилася старуха.

Стлался дым — чадили гарью хаты:

фрицы драпанули из села,

и остались после них, проклятых,

как обычно — пепел и зола.

И хотя уже мы пол-России

видели в руинах и слезах,

горло жгли старухины, простые,

не из книжек взятые слова.

И Вершинин Колька, мой наводчик,

произнёс серьёзно так на вид:

— Неплохой бы вышел, между прочим,

из мамаши этой замполит!..

А у замполита сдали нервы.

И, проковыляв с пригорка, мать

принялась над нами, как над мёртвыми,

жалобно, по-бабьи, причитать.

Тут мы растерялись на мгновенье.

А Вершинин Колька говорит:

— Мать! Не хорони нас прежде времени.

Это дело, знаешь, не горит...

И уж всё на свете перепутав

и не зная, как себя вести,

на прощанье стала нас старуха

по-крестьянски истово крестить.

И мы шли —

повзводно и поротно,

с Богом незнакомые вовек,

шли

в шеренгах, сдвинувшихся плотно,

словно все — один мы человек;

шли

под это крестное знаменье,

как когда-то предки наши шли,

шли сурово

под благословенье

русской

исстрадавшейся

земли.

Неудачный бой

Мы идем — и молчим. Ни о чем говорить нам не хочется.

И о чем говорить, если мы четверть часа назад

положили у той  артогнем перепаханной рощицы

половину ребят — и каких, доложу вам, ребят!..

Кто уж там виноват -

разберутся начальники сами,

Наше дело мы сделали: сказано

было “вперед” — мы вперед.

А как шли!.. Это надобно видеть своими глазами,

как пехота, царица полей, в наступленье в охотку идет...

Трижды мы выходили на ближний рубеж для атаки.

Трижды мы поднимались с раскатистым криком “ура”.

Но бросала на землю разорванной цепи остатки

возле самых траншей пулеметным огнем немчура.

И на мокром лугу, там и сям, бугорочками серыми

оставались лежать в посеченных шинелях тела...

Кто-то где-то ошибся.

Что-то где-то не сделали.

А пехота все эти ошибки

оплачивай кровью сполна.

Мы идем — и молчим....

Сухая тишина

Шли танки...

И земля — дрожала.

Тонула в грохоте стальном.

И танковых орудий жала

белёсым брызгали огнём.

На батарее — ад кромешный!

Земля взметнулась к небесам.

И перебито, перемешано

железо с кровью пополам.

И дым клубится по опушке

слепой и едкой пеленой, —

одна, истерзанная пушка,

ещё ведёт неравный бой.

Но скоро и она, слабея,

заглохнет, взрывом изувечена,

и тишина — сухая, вечная —

опустится на батарею.

И только колесо ребристое

вертеться будет и скрипеть, —

здесь невозможно было выстоять,

а выстояв — не умереть.

Глаза

Если мертвому сразу глаза не закроешь,

То потом уже их не закрыть никогда.

И с глазами открытыми так и зароешь,

В плащ-палатку пробитую труп закатав.

И хотя никакой нет вины за тобою,

Ты почувствуешь вдруг, от него уходя,

Будто он с укоризной и тихою болью

Сквозь могильную землю глядит на тебя.

Пулеметчик

Памяти пулеметчика Юрия Свистунова, погибшего под Ленинградом.

По-волчьи поджарый, по-волчьи выносливый,

с обветренным, словно из жести, лицом, -

он меряет версты по пыльным проселкам,

повесив на шею трофейный "эмгач",

и руки свисают – как с коромысла.

И дни его мудрым наполнены смыслом.

У края дымящейся толом воронки

он шкурой познал философию жизни:

да жизнь коротка – как винтовочный выстрел

но пуля должна не пройти мимо цели.

И он - в порыжелой солдатской шинели –

шагает привычно по пыльным проселкам, -

бренчат в вещмешке пулеметные ленты,

торчит черенок саперной лопатки

и ствол запасной, завернутый в тряпки.

Он щурит глаза, подведенные пылью, -

как будто глядит из прошедшего времени

и больше уже никуда не спешит…

И только дорога – судьбою отмеренной -

Еще под ногами пылит и пылит.

***

Прошлогодний окоп… Я их видел не раз.

Но у этого – с черной бойницею бруствер.

И во мне возникает то нервное чувство,

будто я под прицелом невидимых глаз.

Я не верю в предчувствия. Но себе – доверяю.

И винтовку с плеча не помешкав срываю

и ныряю в пропахшую толом воронку.

И когда я к нему подползаю сторонкой,

От прицельного выстрела камнями скрыт, -

по вспотевшей спине шевелятся мурашки:

из окопа – покрытый истлевшей фуражкой –

серый череп, ощеривши зубы, глядит…

Перекур

Рукопашная схватка внезапно утихла:

запалились и мы, запалились и немцы, -

и стоим, очумелые, друг против друга,

еле-еле держась на ногах…

И тогда кто-то хрипло сказал: "Перекур!"

Немцы поняли и закивали : "Я-а, паузе…"

и уселись – и мы, и они – на траве,

метрах, что ли, в пяти друг от друга,

положили винтовки у ног

и полезли в карманы за куревом…

Да, чего не придумает только война!

Расскажи – не поверят. А было ж!..

И когда докурили – молчком, не спеша,

не спуская друг с друга настороженных глаз,

для кого-то последние в жизни –

мы цигарки, они сигареты свои, -

тот же голос, прокашлявшись, выдавил:

"Перекур окончен!"

Натурализм

Памяти младшего лейтенанта Афанасия Козлова, комсорга батальона

Ему живот осколком распороло...

И бледный, с крупным потом на лице,

он грязными дрожащими руками

сгребал с землёю рваные кишки.

Я помогал ему, хотя из состраданья

его мне нужно было застрелить,

и лишь просил: «С землёю-то, с землёю,

зачем же ты с землёю их гребёшь?..»

И не было ни жутко, ни противно.

И не кривил я оскорблённо губ:

товарищ мой был безнадёжно ранен,

и я обязан был ему помочь...

Не ведал только я, что через годы,

когда об этом честно напишу, —

мне скажут те, кто пороху не нюхал:

«Но это же прямой натурализм!..»

И станут — утомительно и нудно —

учить меня, как должен я писать, —

а у меня всё будет пред глазами

товарищ мой кишки сгребать.

* * *

Я бы давно уже — будь моя воля! —

на площади

соорудил бы

бесхитростный памятник лошади.

Только не тем величаво-державным кобылам,

что постаменты гранитные

крошат чугунным копытом,

а фронтовой неказистой

лошадке-трудяге,

главной в пехотных полках

механической тяге,

что, надрывая мотор свой

в одну лошадиную силу,

вместе с солдатами

грязь по просёлкам месила

и с неизменным,

почти человеческим мужеством

пушки тянула,

повозки с армейским имуществом,

чаще солдат погибая во время бомбёжек:

люди найдут, где укрыться,

а лошадь — не может,

ну и когда было туго весной

с продовольствием,

лошадь сама пищевым становилась

довольствием...

Я бы давно уже —

будь моя воля! — на площади

соорудил бы заслуженный

памятник лошади.

* * *

Очистка от противника траншей —

гранатами, штыками, финками,

и топчем, топчем трупы егерей

армейскими тяжёлыми ботинками.

Ответят за войну и за разбой!

Мы их живыми, гадов, не отпустим.

Мы их потом, когда окончим бой,

как брёвна, выбросим за бруствер.

Трусость

Немцы встали в атаку…

Он не выдержал – и побежал.

- Стой, зараза! – сержант закричал,

Угрожающе клацнув затвором,

и винтовку к плечу приподнял.

- Стой, кому говорю?! –

Без разбора

трус,

охваченный страхом,

скакал,

и оборванный хлястик шинели

словно заячий хвост трепетал.

- Ах, дурак! Ах, дурак в самом деле…-

помкомвзвода чуть слышно сказал

и, привычно поставив прицел,

взял на мушку мелькавшую цель.

Хлопнул выстрел – бежавший упал.

Немцы были уже в ста шагах…

Фронтовой этюд

Сидел он бледный в водосточной яме.

За воротник катился крупный пот.

И грязными дрожащими руками

он зажимал простреленный живот.

Мы кое-как его перевязали...

Но вот, когда собрались уносить,

он, поглядев запавшими глазами,

вдруг попросил, чтоб дали покурить.

Под пеплом тлел огонь нежаркий,

дым отливал свинцовой синевой, —

курил солдат последнюю цигарку,

и пальцы не дрожали у него.

Мы хотели его отнести в медсанвзвод.

Но сержант постоял, поскрипел сапогами:

— Все равно он, ребята, дорогой помрет.

Вы не мучьте его и не мучайтесь сами...—

И ушел на капэ — узнавать про обед.

Умиравший хрипел. И белки его глаз

были налиты мутной, густеющей кровью.

Он не видел уже ни сержанта, ни нас:

смерть склонилась сестрой у его изголовья.

Мы сидели — и молча курили махорку.

А потом мы расширили старый окоп,

разбросали по дну его хвороста связку,

и зарыли бойца, глубоко-глубоко,

и на холм положили пробитую каску.

Возвратился сержант — с котелками и хлебом.

Они

Мы еле-еле их сдержали…

Те, что неслися впереди,

шагов шести не добежали

и перед бруствером упали

с кровавой кашей на груди.

А двое все-таки вскочили

в траншею на виду у всех.

И, прежде чем мы их скосили,

они троих у нас убили,

но руки не подняли вверх.

Мы их в воронку сволокли.

И молвил Витька Еремеев:

- А все же, как там ни пыли,

Чего уж там ни говори,

а воевать они – умеют,

гады!...

***

Нет, я иду совсем не по Таганке –

иду по огневому рубежу.

Я – как солдат с винтовкой против танка:

погибну, но его не задержу.

И над моим разрушенным окопом,

меня уже нисколько не страшась,

танк прогрохочет бешеным галопом

и вдавит труп мой гусеницей в грязь.

И гул его и выстрелы неслышно

Заглохнут вскоре где-то вдалеке…

Ну что же, встретим, если так уж вышло,

и танк с одной винтовкою в руке.

Штыковой бой

(Триптих)

Мужи зрелые мы.

В свалке судеб

Нам по плечу борьба.

Алкей

1

Команды в этом гаме не слыхать

но видишь краем глаза, как помвзвода

натренированно бросает через бруствер

своё сухое жилистое тело

и хищно изогнувшись, берёт винтовку:

"В штыки!..."

Он не бежит и не кричит "ура"

и лозунгов, оборотясь, не произносит:

он - бережёт дыхание;

шагает голенасто, петляя на ходу,

чтоб сбить с прицела фрицев, -

а мы ...

а мы, ну как во сне дурном,

бежим - и всё догнать его не можем ...

И как во сне дурном -

накатывает цепь серо-зелёных кителей и брюк

и топот кованых сапог;

белеют в руках гранаты

на длинных деревянных рукоятках:

сейчас противник даст гранатный залп!

Но помкомвзвода, упреждая,

зубами рвёт чеку у РГДэ,

потом ещё у трёх поочерёдно, -