Читаем Окно в прошлое онлайн бесплатно
В тебе - всему начало и предел,
Само же ты - и вечность, и мгновенье!
Ты - лира малых и великих дел,
Истории миров и поколений!
Три сущности в тебе одном слились.
Все сущее ты воплотило разом.
И лишь одно тебя быстрее - мысль.
И лишь одно могущественней - разум.
В газете «Вечерний Ленинград» от 17 августа сего года появилась статья, которая надолго взволновала читателей. В ней сообщалось о смерти профессора Воробьева, случившейся при загадочных обстоятельствах. Газету эту мне прислал по почте мой давний товарищ Николай Шаров.
«Виктор,-писал он,-не сомневаюсь, что мое письмо и статья огорчат тебя. Да, старик уже не сможет прислать тебе отзыв на автореферат. У нас тут столько разговоров, догадок, предположений… Идет судебное следствие. Впрочем, я в этом деле понимаю меньше кого-либо. Почитай сам…»
Прочтя статью, я надолго задумался. «Как далеки они все от истины! - размышлял я. Он стал жертвой собственного гения. Неведомое надвинулось на него. Из каких глубин оно вышло? Какими путями?»
Николай угадал: печальное известие меня очень огорчило, и на то были свои причины. Профессора Воробьева я знал давно. Мне довелось слушать его лекции по философии, когда я учился на биологическом факультете Н-ского университета. Специальное образование Воробьев имел в области физики. Это был изумительный лектор и, несомненно, светлый ум в науке. Профессор был далек от стереотипного изложения материала. Каждая мысль его являлась нам, как откровение.
И вот через пятнадцать лет я вновь встретился с этим человеком. С этой встречи и началось наше близкое знакомство. Я получил командировку в Ленинград для ознакомления со специальными фондами зоологического музея. Должен оговориться, что меня интересовали некоторые ископаемые формы панцирноголовых; материал рассматривался в одном из разделов моей диссертации.
Палеонтология всегда увлекала меня. Еще в детстве, затаив дыхание, рассматривал я великолепную книгу Аугусты и Буриана, со страниц которой на меня глядели страшные доисторические чудовища. Открыв эту книгу, я мысленно переносился в бесконечно далекие времена. Я опускался в загадочные глубины кембрийского моря, где медленно-медленно ползали по дну неуклюжие трилобиты, колыхались скудные водоросли и плыли студенистые медузы. Я видел дно силурийского моря, похожее на сказочный луг, где пламенели тысячи морских лилий. Я видел бурые болотистые равнины и красные скалы девона, непроходимые мрачные дебри каменноугольного периода.
В окне голубело приветливое июньское небо, а мне казалось, что оно закрыто туманом. Сквозь туман проступают силуэты огромных древовидных папоротников, а над ними - багровый шар солнца. Издавая громкий треск прозрачными полуметровыми крыльями, пролетает гигантская меганевра.
Но вот картина меняется… Широко разлилась первобытная река. Тихо несет она свои прозрачные зеленовато-голубые воды. Вокруг - глухие юрские леса, уходящие вдаль до самого горизонта. Стройные силуэты пальм, гингко, араукарий легко обозначены на теплом фоне утреннего неба. Ближе - обширная поляна, обильно поросшая папоротниками, плаунами, хвощами. Сочные стебли хвощей местами поднимаются из воды у берега. Над лесом встает солнце - не наше, знакомое, приветливое, а жгучее солнце юры. И над сырыми лесными трущобами, над болотами, над топкими берегами колышется розовое марево. Запах прели, неведомых трав и листьев…
Из воды на болотистый берег вылезли бронтозавры. Хвост одного из чудовищ, подобный толстому бревну, наполовину погружен в воду. Змеиная шея с маленькой плоской головкой вытянута ввысь. Капли тумана скользят по крутым мускулистым бокам. На спине играет золотистый отблеск. А высоко в небе, раскинув перепончатые крылья, парят птеродактили.
А с каким увлечением проникал я в тайники доисторического мира, склонившись над книгами Конан-Дойля, Рони-старшего, Обручева и Ефремова!
И вот после долгих лет учебы, мне пришлось профессионально заняться палеонтологией. Мне довелось не раз бывать в экспедициях под жгучим солнцем Средней Азии и Монголии, под холодным ветром Забайкалья Тяжелый изнурительный труд. Бесконечные переходы, короткие привалы у костра, свинцовая тяжесть в ногах… И всему этому награда - маленькие осколки костей, замаскированные породой, камни с едва заметными отпечатками древних насекомых и растений. Да, тот, кто мало знаком с этой областью исследований, едва ли знает цену подобного рода находкам!
Какой страстностью, каким уменьем, какой смелой научной фантазией нужно обладать, чтобы создать, как это делал Кювье, из маленьких обломков костей чудовищные образы ископаемых животных! Уменье в малом видеть многое…
Я собрал интересный научный материал, обобщением которого был занят последнее время. Я просиживал в музее целыми днями. Вооружившись лупой и терпением, я внимательно просматривал образцы. Работа увлекала. Вечером, усталый, но удовлетворенный, я шел прогуляться по набережной прекрасного города. Легкая свежесть, подымающаяся от Невы, строгие очертания одетой в гранит набережной и дворцов, выстроившихся на берегу - все это благотворно действовало на меня. Город жил своей сложной жизнью. Облокотившись на каменный парапет, я подолгу смотрел на движение темной воды, а надо мной, как символ вечности, возвышались огромные молчаливые сфинксы.
Во время одной из таких прогулок мы и встретились с профессором. Он не узнал меня и в ответ на мое приветствие механически приподнял шляпу. Но мне очень захотелось напомнить ему о себе. Я заговорил.
- Виктор Григорьевич, вы, конечно, забыли меня… Я ваш бывший ученик…
Профессор оживился, глаза его весело блеснули из-под пенсне.
- Мой ученик? Очень приятно! А, позвольте, когда вы у меня учились?
- Давно… Пятнадцать лет назад!
- Да, порядочно-таки…
- Слушал ваши лекции по философии… На втором курсе…
- Так-так… А сейчас где работаете?
- Аспирант того же университета; на кафедре исторической геологии.
- Так… Простите, как ваша фамилия?
- Петров… Виктор…
- Помню, помню… А по батюшке?
- Григорьевич.
- Тезка?! Как же. помню, помню!
- Я - биолог. А вот сейчас специализируюсь в области палеонтологии.
- Прекрасно! Очень рад за вас.
Я. конечно, понимал, что профессор поддакивает мне из вежливости. Мог ли он запомнить меня из тех тысяч студентов, что прошли перед его глазами? В то время я. помнится, ничем не привлек его внимания… И все же слова профессора были мне очень приятны. Разговорились. Воробьев предложил прогуляться по набережной. Я охотно согласился. Вечер был прекрасный. На далеких шпилях плавилось закатное солнце. От воды тянуло свежестью. Рыбаки-любители, пристроившись на гранитном парапете, терпеливо караулили свою добычу.
Теперь я хорошо разглядел профессора. Да, он постарел! Его красивые, когда-то волнистые волосы стали жиденькими и седыми. Вокруг глаз бесчисленными лучами разбежались морщинки. Лицо заострилось, стало маленьким. Кожа отливала старческой желтизной. И все же это был он! Все в нем изменилось и осталось прежним: и неровная беспокойная походка, и быстрый внимательный взгляд, и манера говорить четко и отрывисто.
Многое рассказал я ему о своей работе, о своих планах на будущее. Воробьев слушал с живым интересом. Задал ряд вопросов, которые показали мне, что он отнюдь не безразличен к моей научной теме.
- Да, завидую я вам, молодым! - с сожалением сказал он, - эх, старость, старость!
- Виктор Григорьевич! Вы еще такой бодрый!
- Бодрый-то бодрый, а вот здоровье…
Мне стало неловко, что я так много говорил о себе. Видя мое смущение, профессор дал понять, что нисколько не обижен.
- Пустое! Это - закон, и нечего пенять на время. Я вот уже десять лет на пенсии. Ну и что ж! Опускать поводья? Нет! Я еще кое на что гожусь! Да что там… Поговорим-ка лучше о палеонтологии… Вот вы сказали, что не только факты, но и смелая научная фантазия позволили воссоздать облик далекого прошлого… Согласен. Но…
- Да, вот фантазия… Это много… Очень много! Но бывает, что бессильны и факты, и фантазия. Живое мироощущение - вот что нужно человеку. Живое мироощущение! Вы много раз бывали в Ленинграде?
- Всего два раза.
- Вспомните о ваших первых впечатлениях. Вы, конечно, имели возможность ознакомиться с достопримечательностями этого города по книгам, картинам, фотографиям, киножурналам. Но разве они могли передать то, что вы увидели своими глазами? Нет! Никогда! Когда стоишь около этих колонн, ощущаешь шероховатость их камня, их тяжесть, их вышину… О, это совсем другое! Мне довелось побывать в Греции, в Афинах, на берегах Эгейского моря… Видел акрополь… Древние камни, в которых живет человеческая душа! Стоишь, смотришь, чувствуешь саму вечность. Нет узких рамок времени - вечность! Попробуй - опиши! А представьте себе, что вы внезапно перенеслись в доисторическую эпоху… скажем, в меловой период… Идете по древнему лесу… Что вы видите? Что обоняете? Что слышите? Что ощущает ваша кожа?
- Да-а, Виктор Григорьевич…
- Вот то-то и «да»!
Профессор оживился. Я с необычайной четкостью представил его за кафедрой таким, каким он был пятнадцать лет тому назад. Вот он протянул к аудитории свою маленькую сухую Руку, и нам кажется, что в этой руке зажаты тысячи нитей, ведущих к чудесным тайникам.
Смеркалось. За рекой зажглись огни, отражаясь в ней длинными неровными полосами. Пора было расходиться. Подавая мне руку, профессор пригласил меня к себе.
- Нет, нет! - воскликнул он, видя, что я принимаю его приглашение, как дань вежливости, - я хочу, чтобы вы обязательно зашли ко мне. Живу один… бирюком… Дочка с мужем в дальних краях. Адрес мой: К-ский проспект, 18. квартира 7, второй этаж, вход со двора. Время для визита лучше вечернее. Так часов с семи… Всего хорошего!
Он сел в подошедший как раз автобус, я же продолжал свой путь пешком.
За работой незаметно прошла неделя, но я помнил приглашение профессора Воробьева и решил навестить его. В условленный час я без труда отыскал его дом. Это было красивое трехэтажное здание старинной постройки с лепными украшениями по фасаду. На лестничных окнах еще сохранились богатые витражи, местами замененные простыми стеклами. На мой звонок дверь открыла пожилая полная женщина с простым добродушным лицом.
- Дома ли Виктор Григорьевич? - осведомился я.
Она утвердительно кивнула.
- Виктор Григорьевич, к вам!
- Да, да! Иду!
Профессор вышел ко мне в простом домашнем костюме, но, как всегда, подтянутый.
- Пришли! Очень рад! - весело проговорил он. протягивая руку.
- Марья Семеновна, вы уж будьте любезны чайку нам…
Я осмотрелся. Помещение было мрачноватое, с высокими потолками.
- Проходите же! - сказал профессор. Он провел меня прямо в свой кабинет. Это была длинная, узкая, довольно темная комната с одним окном, выходившим во двор. Вдоль стен на черных -полированных стеллажах рядами выстроились книги. У окна-большой письменный стол черного дерева, рядом - два кресла, обитые кожей, уже потертой; на стене - в узкой рамке великолепный карандашный набросок со скульптуры Антокольского «Умирающий Сократ»; на тумбочке в углу - гипсовый бюст Льва Толстого.
- Садитесь, - профессор указал на одно из кресел, - располагайтесь!
Он заметил, что я с интересом присматриваюсь к бесчисленным рядам книг.
- Мое сокровище, - не без гордости сообщил он, - много интересного, мудрого… Естествознание, искусство, философия…
В могучем строю книг я видел красные, корешки ленинских томов.
- Немало, немало собрано… Годы ушли на это,- пояснил профессор, - а вот посмотрите: Эмпедокл, Кант, Спиноза… Даже Беркли и Шопенгауер!
- А как же, без них нельзя! - продолжал он, заметив мое удивление, - вот Беркли, например… Читали вы его?
- Н-нет…
- Какой же- вы материалист! Философию нужно знать всесторонне. Такая, знаете, наука… Ладно, не буду вас смущать. Есть у меня и библия, и учение йогов и… Да. что там, - многое! Вон там -беллетристика: Толстой, Салтыков, Достоевский, Франс… Есть кое-что и по физике, и по биологии… Последнее вам конечно, наиболее интересно!
Он порылся на одной из полок и извлек оттуда довольно объемистый том.
- Эго - по вашей части…
Передо мною было великолепное издание основ палеонтологии.
- Оно, конечно, устарело, - пояснил профессор, - но дело не в этом… Обратите внимание на иллюстрации. Каково, а? Великолепно! Какая четкость рисунка! А краски? Мы вот говорили о научной фантазии… Ну и как, есть у художника, фантазия?
- Изумительно!
- И все же не то… Вот я вам покажу…
Профессор вновь углубился в поиски, которые на сей раз были весьма продолжительными. Наконец, он положил передо мной большой альбом в тисненом кожаном переплете.
Я видел, что -профессор с нетерпением ждет, когда я открою первую страницу. Видимо, в альбоме было что-то необычное. И действительно, открыв альбом, я увидел великолепные цветные фотографии. Не буду говорить о их технических достоинствах. Меня заинтересовало другое. На фотографиях были какие-то довольно странные пейзажи. Приглядевшись, я не мог сдержать восклицания:
- Так ведь это же переснято с книги!
- С рисунка, вы хотели сказать? - хитро прищурился профессор.
- Ну, конечно, с рисунка! Не мог же фотограф спять доисторический пейзаж с натуры!
- Не мог, не спорю… Но и не с рисунка. Между прочим, этот фотограф - я.
- Вы?!
- Я.
Глядя на мою недоверчивую улыбку, профессор сам улыбнулся.
- Удивлены? Но я пока не буду рассеивать ваши сомнения. Давайте-ка лучше посмотрим дальше.
Листая этот странный альбом, я все больше удивлялся. Один пейзаж сменял другой, и все они были необычными. Вот древний лес. Несомненно, это - древовидные папоротники. На другом снимке - желтые утесы. Синее, ядовито-синее море. Пустынный берег. А вдали на воде вырисовывается какой-то неясный силуэт. То ли лодка, то ли обломок дерева. Нет, ни то и ни другое. Животное! Ну конечно! Дельфин? Но где же спинной плавник? А! Вот - знакомое: из густой зелени подымается длинная шея с маленькой головкой. Диплодок!-
Профессор молча наблюдает за мной. В глазах*- хитринка. Просмотрев альбом, я вопросительно уставился на него. Я ждал пояснений, но он, видимо, не торопился или даже не собирался их давать.
- Пожалуйте чай пить, - раздался голос Марии Семеновны.
Профессор провел меня в столовую. За чаем он говорил на безразличные темы, явно избегая интересующего меня вопроса. Он расспрашивал меня о работе, об университетской жизни, о прежних своих сослуживцах, о моих семейных делах. Шутил, каламбурил, ну, словом, всячески испытывал мое терпение.
- Курите? Нет? Хорошо! А я вот грешу! Всю жизнь собираюсь бросить -не получается!
Я томился, я страдал от жгучего любопытства, я не мог думать ни о чем другом, кроме загадочного альбома.
- Виктор Григорьевич!
- Э, батенька, постойте, постойте! Всему свое время.
