Читаем Охота на маршала онлайн бесплатно

– Оружие не сдам.

Гонте стоило немалых усилий произнести эти слова спокойно.

Хотя внутри бурлило, клокотало. Могло взорваться в любой момент – и Дмитрий не пожалел бы. Все равно его участь уже наверняка решена.

Это читалось в глазах полкового особиста.

За начальником особого отдела водилась привычка смотреть на собеседника не отрываясь и не мигая. Казалось, он пытался соревноваться с жертвой – а вот кто кого пересмотрит, кто первый отведет взгляд. Так истребители в воздушном бою идут на таран. Но, скорее всего, особист гипнотизировал. Точнее, пытался гипнотизировать, чуть сузив глаза, буквально сверля ими визави, вгоняя в трепет, ступор. Даже парализуя.

Эту его манеру уже успели испытать на себе многие. За нее полкового чекиста окрестили Удавом. Очень удачно вышло: прозвище перекликалось с фамилией особиста – Вдовин. Принял он особый отдел чуть больше месяца назад, предшественник ушел на повышение.

Если глаза – открытая книга, то командир разведроты Дмитрий Гонта читал во взгляде начальника особого отдела свой приговор большими буквами. Со времени своего назначения Василий Вдовин успел выявить в полку с десяток неблагонадежных солдат и, что очень важно, офицеров. Главный обвинительный пункт Вдовина обычно сводился к фразе: «Распустил вас товарищ маршал!»

Речь шла, конечно же, о командующем Первым Украинским фронтом Георгии Жукове, невероятно популярном в войсках. Правда, Гонта старался не думать о том, что их маршал может себе позволить возражать лично товарищу Сталину. А такие слухи ходили.

И если кто забывался, позволяя себе вслух сказать, что Жукову, мол, даже Сталин не указ, – тому прямая дорога была в особый отдел.

Вряд ли Вдовин умел читать мысли. Хотя по лицам, кажется, научился. Гонте хотелось, чтобы этот капитан, которому не было еще и тридцати, прочел по выражению его лица, как он, боевой офицер, к нему относится. Но понимал: даже если до Вдовина дойдет, выводы он вряд ли для себя сделает. Ведь, похоже, совсем ошалел от собственной безнаказанности. И осознания беспредельной власти над бойцами и командирами. Однако в удавьих глазах особиста четко читался приговор, вынесенный им лично еще до передачи дела в трибунал.

Да и дела пока еще не было. Впрочем, за Василием Вдовиным не заржавеет.

– Не дури, капитан, – процедил он, не отводя взгляда и не опуская руки. – Давай сюда.

– Забери.

– Говорю же – не валяй дурака. Стану силой отнимать – хуже будет.

– Кому?

– Остынь, капитан. Сдай оружие по-хорошему. Как положено арестованному.

Сдерживать себя Гонте становилось все труднее. Дать бы ему сейчас в рожу, расквасить до крови, чтобы юшкой умылся, пару зубов своих, белых и ровных, на землю выплюнул. Тогда все решится сразу же. Отпадут всякие ненужные, откровенно лишние разговоры и движения.

Драка. С офицером НКВД. К тому же – явное нападение на сотрудника особого отдела. Это, в лучшем случае – разжалование в рядовые. Затем – штрафной батальон. Искупайте вину кровью, бывший капитан Гонта.

Пусть так.

Пускай даже убьют в первом же бою, когда штрафников бросят на прорыв, в мясорубку. Зато Дмитрий сделает то, что все это время хотел сделать каждый в его роте. Скорее всего, половина личного состава полка давно точит на Вдовина-Удава зубы.

Отпустить чувства сейчас, поступить, как душа просит, – получить глубокое удовлетворение. Но и признать поражение. Гонта же хотел еще побороться.

– Сам не дури, капитан. Ты сука, но мужик не глупый.

– В смысле?

– Наморщи ум, как говорит один мой взводный, гвардии старший лейтенант Борщевский. И сложи два и два, как советует всем другой мой взводный, гвардии лейтенант Соболь.

– У тебя в роте, как я погляжу, что не гвардеец, то умник.

– Не без того, – охотно согласился Гонта. – За линию фронта дурням нельзя. Немцы ведь не глупее.

– Вот, кстати, и расскажешь товарищам в особом отделе фронта, как читал своим подчиненным разлагающую лекцию о преимуществах противника. Понося при этом высшее руководство Красной Армии! – Особист моментально оседлал любимого конька. – Заодно объяснишь, почему завел подобные разговоры именно теперь, когда по всем фронтам ведется успешное наступление. И главное – это ты сам додумался, что противник сильнее, или повторяешь антисоветские мысли командующего фронтом?

– При чем здесь командующий?

– Который год в армии, капитан? Пора бы уразуметь.

– Чего ж я не уразумел, по-твоему?

– Командующий фронтом всегда прямо или косвенно имеет отношение к тому, какие настроения среди полковых офицеров.

– Не больно ли мудрено, капитан?

– Так сам же сказал – не глупый я мужик. Или передумал, я уже дурак, по-твоему?

Гонта стиснул зубы и решил отвести взгляд.

Ладно, пусть особист радуется маленькой победе. Сейчас Дмитрия всерьез обеспокоило другое.

А именно: как бы Вдовин не отпраздновал победу поважней. Ведь капитан, возглавлявший особый отдел отдельно взятого полка, только что вольно или невольно подтвердил – под Жукова, командующего Первым Украинским фронтом, понемногу, тихой сапой копают.

Кто и за что – вникать в подобные тонкости хитрой и одновременно беспощадной политики командир разведчиков не собирался. Все расклады в высших эшелонах узнать все равно не удастся. Но играть против командующего фронтом Жукова в угоду особому отделу Гонта был не намерен.

Поглядел в неровный прямоугольник окошка, в котором каким-то чудом уцелело грязное стекло. Ответил, не поворачивая головы:

– Не передумал. Сволочь ты, но не дурак. Потому должно у тебя, товарищ капитан, хватить ума на то, чтобы не вывести меня отсюда под конвоем. Да еще и безоружного. Мои хлопцы – народ отчаянный. Меня уважают, ценят как своего командира. Я с ними на передке не первый год. Ваньку Борщевского раненого как-то на себе волок. От всей группы только мы двое остались да «язык», майор фрицевский. Считай, двоих я вытащил. Потому морщи ум, Вдовин.

– Болтаешь много. Кто из твоих орлов против особого отдела рыпнется?

– До конца меня дослушай, капитан. Особый отдел – это одно. Твоя персона – совсем другое. Увидят мои разведчики, что ты меня арестовал, – твой «виллис» из расположения не выпустят.

– Допустим. А дальше? – парировал Вдовин. – Время военное, передовая. Сопротивление представителю власти. Тут уже не трибунал, как бы до расстрела на месте дело не дошло. Подумай о своих ребятах. Скажи: пусть без эксцессов.

– А зачем доводить до такого? Капитан, прошу как человека: не играй с огнем.

– Огонь – твои хлопцы?

– Верно понимаешь. Делаем так. Мы выйдем отсюда спокойно. Вместе, без конвоя. Дойдем до машины. Декорация такая, что мы просто в штаб фронта собрались проехаться. Оружие сдам, когда за расположение выедем. Это я тебе, Вдовин, обещаю. А вот все остальное про меня пусть решают в особом отделе фронта. Там-то поумнее тебя люди сидят, разберутся.

– Ну-ну…

Особист слушал разведчика и напряженно думал, взвешивал услышанное, оценивал все «за» и «против» ситуации. В которую загнал себя сам, преследуемый острым желанием арестовать командира разведроты за антисоветскую агитацию и пропаганду.

По сути, капитан Гонта подставился сам. Ведь знал же – Вдовин усиленно ищет повод свести с ним счеты.

Капитану удалось отбить у особого отдела своего разведчика, сержанта Золотарева. Тот вернулся с задания на тридцать шесть часов позже, чем ожидалось. К тому же не выполнил его – «языка» не привел. Чем, как следовало из рапорта Вдовина, умышленно усложнил полку выполнение поставленной боевой задачи. Особиста интересовало, где Золотарев пропадал все это время и не перевербовал ли его враг.

При других обстоятельствах шансы выкарабкаться у разведчика оставались минимальные. Но Гонта активно вмешался. И это удачно совпало с переходом полка в наступление.

Разворачивалось оно успешно. Их гвардейский полк в кратчайший срок взял Каменец-Подольский и продвинулся на западном направлении ближе к Хотину[1]. Потому рапорт капитана Вдовина по поводу сержанта Золотарева застрял где-то между инстанциями, очень скоро потерявшими к бумажке всякий интерес.

Что же, следует признать: реванш начальнику особого отдела взять таки удалось…

И вот сейчас, отметил Дмитрий, капитан лихорадочно думает, как бы ему не потерять лицо.

– Пусть рискнут, – молвил он наконец. – Поглядим, у кого наглости хватит. Думаешь, напугал? Я, Гонта, при таком раскладе банкую наверняка. Не одному болтуну вроде тебя язык прищемлю – целый заговор в гвардейском полку раскрою. Понял, нет? Меня за такое, глядишь, в звании повысят.

– Так ты для этого? – вскинул брови разведчик. – Тогда добро пожаловать на грешную землю, товарищ капитан. Пойдут на тебя мои ребята гурьбой. Возьмешь ты всех на карандаш. С тебя станется. Теперь прикинь хрен к пальцу. И подумай.

– О чем? – подозрительно спросил Вдовин.

– А о том, что под носом особого отдела зрел и развивался заговор в полку. Который ты проворонил. На предшественника свалишь? Так что место для дырки орденской рано ищешь. Не забудь – Жуков обязательно вмешается. Маршалу сильно захочется узнать, откуда это у него в хозяйстве, в отдельно взятом гвардейском полку столько врагов завелось. Причем сразу. И коли ты, капитан, целый заговор в особом отделе фронта предъявишь, наживешь личного врага в лице самого товарища маршала.

Говоря так, Гонта многозначительно нацелил указательный палец на давно не беленый потолок хаты, в которой расположился особый отдел.

– Мудришь. – Теперь в голосе Вдовина звякнули нотки сомнения.

– Рискни, проверь, так ли уж крепко мудрю. Думай, нужен ли тебе такой враг, как маршал Жуков Георгий Константинович.

Их взгляды вновь скрестились. И теперь уже глаза отвел Вдовин.

– Много берешь на себя, капитан, – выдавил особист, все-таки стараясь оставить последнее слово за собой и сохранить лицо. – Не знаю, кто кому сказал, что Жуков горой встанет за таких, как ты. Маршал, насколько я знаю, вообще людей не слишком ценит. Скольких бросал под пули, не думая о потерях…

– Однако люди за ним идут, – отчеканил Гонта.

– Ладно, верь своему богу. – Особист с видимым раздражением повел плечами. – И послушаю тебя потому, что мне как начальнику особого отдела бардак в полку ох как не нужен. Особенно накануне очередного наступления. Потому двинем, капитан. Пистолет сдашь, как договорились.

Ответа не было. Вдовин, сочтя вопрос исчерпанным, подошел к столу и принялся укладывать нужные ему бумаги в старый, но вполне добротный, даже представительский кожаный портфель. А капитан Гонта машинально провел большими пальцами обеих рук под ремнем вокруг талии, ровняя складки на кителе. Затем одернул его, коснувшись кобуры, машинально поправил фуражку.

Хотелось верить, что он вернется обратно в свою роту.

Ну а если не вернется…

Что же, третий год войны приучил Дмитрия быть фаталистом.

Со стороны арест командира разведроты таковым не выглядел, как и хотелось Гонте.

Офицеры спокойно, даже как добрые друзья, вышли из хаты, в которой временно разместился особый отдел. Причем Вдовин позаботился о том, чтобы оказаться под лучшей из возможных крыш в поселке. Даже штаб расположился в школе – здании старом, с виду добротном, построенном, похоже, еще при царе-батюшке. Вот только с одним изъяном: дальнее крыло разрушило попадание снаряда, и с той стороны вместо стены была дыра, наглухо заваленная кирпичом.

Позже Гонта узнал: по дикому, почти невероятному стечению обстоятельств хату, приспособленную под особый отдел, где также расквартировались и его сотрудники, при немцах занимал начальник местной вспомогательной полиции. По мнению капитана, подобное совпадение обрело некий дополнительный, скрытый и тонкий смысл.

Стараясь не глядеть по сторонам, тем самым не давая Вдовину повода обозначить подлинную суть происходящего, Гонта легко запрыгнул в открытую кабину «виллиса». Особист сделал молчаливый знак головой, требуя подвинуться.

Дмитрий и не подумал пошевелиться.

Начальник особого отдела обошел машину сзади, примостился с противоположной стороны. Это стало сигналом для усатого старшины Орешкина, прикомандированного к отделу водителем: он завел мотор, «виллис» тронулся с места.

Уже когда проехали последний пропускной пункт и старшина взял курс на восток, к месту расположения штаба фронта, Вдовин, опять ни слова не говоря, протянул руку. Гонта вытащил свой ТТ из кобуры. Слегка подкинув его на ладони, в движении легко перехватил оружие за ствол. Не вручил – сунул особисту. Тот, щелчком вынув обойму, чуть привстал, пряча пистолет в правый карман галифе. Обойму поместил в нагрудный, зачем-то легонько прихлопнув по карману ладонью: дело, мол, сделано. После чего одарил разведчика торжествующей улыбкой – вот так, дескать, нынче он победитель. Вероятно, ожидал ответа. Но Дмитрию вообще расхотелось обмениваться с капитаном даже дежурными фразами.

Демонстративно отвернувшись, он стал глядеть по сторонам.

На его родине, в черниговском Полесье, весна наступала обычно позже. Тот край считался северным, более холодным. Зима из тех краев уходила долго, но зато времена года сменялись как-то внезапно, иногда даже стремительно. Вот только сейчас злой слякотный март из последних сил грозил заморозками – и в одно прекрасное утро слякоть резко сменялась сухостью, мягким теплом. Леса же спохватывались от спячки резко, словно труженики по звонку старательно накрученного с вечера будильника.

Здесь, на Подолье, где Гонта, уроженец Бахмача, раньше никогда не бывал, весна напоминала изнеженного лежебоку. Он уже проснулся, дал о себе знать, но вставать не спешит. Ворочается с боку на бок, потягивается, зевает. Медленно и уверенно готовит всех вокруг к тому, что вот сейчас спустит с кровати левую ногу, затем – правую, еще немного – и поднимется весь. Уже проснулся, уже заявил о себе, но еще не активен, еще не расцвел.