Читаем Охота онлайн бесплатно

Улыбающийся, Причиняющий боль, Скромник, Целующий, Плачущий. Так он называл их, со страхом ожидая появления странных созданий. Мучительно скрежетал зубами, пока они не уходили прочь.

Все начиналось вскоре после наступления темноты. Казалось, события происходили каждую ночь, хотя такого просто быть не могло. Возможно, раз в неделю или месяц. Но нет, гораздо чаще. Иначе его внутренний мир не распался бы на части. Видения не являлись чередой в строгом порядке. Кто-то посещал его в одну ночь, кто-то в другую. Лишь изредка изверги приходили все вместе в соответствии с некой непонятной иерархией. Так они представлялись еще более убедительными.

Но в памяти все просто и ясно: мучители появлялись каждую ночь, как только гас свет.

Мальчик читал комиксы в постели, освещая фонариком от велосипеда красочные картинки. Ему нравился «Тигр и лихач», где фигурировали многочисленные чемпионы вроде Неистового Хэмиша, рвущего сетки мощными ударами, или Билла Кейна, что нашел старые бутсы образца 1930 года и приобрел качества классного футболиста, когда-то игравшего в них. Кроме «Тигра и лихача», мальчик любил читать «Виктора» или «Битву» с рассказами о героях последней войны. Уже став взрослым, он мог говорить по-немецки только короткими гортанными фразами, которые почерпнул из комиксов: «Achtung! Gott im Himmel! Raus! Scweinehund!» [1]

В «Викторе» описывались похождения кавалеров медалей «За боевые заслуги». В книге действовало много офицеров, играющих в крикет, и мужественных сержантов, самоотверженно сражавшихся с немцами. В кровавом комиксе «Битва» уничтожали бесчисленных злобных нацистов и жестоких япошек. Мальчик уходил в свой воображаемый невинный мир спорта и войны, сознание наполнялось образами воинов-защитников. С помощью магии они должны победить злых духов.

Но кошмарные видения все же начались.

Первым пожаловал Улыбающийся. Он смеялся вовсю, обнажая белые зубы. Веселый и совсем не страшный. Иногда этот клоун дергал себя за волосы, ниспадающие соблазнительными волнистыми колечками. Он все делал шутя. Случалось, Улыбающийся брал у мальчика комикс и утром швырял его в угол, сопровождая этот жест не вполне ясной шуткой: «Не знаю, как насчет бутс Билли, но я не прочь поносить трусики Оливера Рида!» Или: «Что самого плохого сделали немцы евреям? Прислали им счет за газ!»

Если бы дело ограничилось только этим шутом. Однако вслед за ним явился Причиняющий боль. Он слишком большой и сильный для своего возраста. Бедра у него скорее мужские, чем мальчишеские. Этот тип хотел только одного: заставить жертву хныкать и просить прекратить делать ей больно. Мальчик должен умолять оставить его в покое и клясться пойти на все, только бы страдания прекратились. Но он ни о чем не просил своего мучителя, молча сносил боль. А большой парень бил его, накрывая лицо подушкой, заламывал руки за спиной… Потом наступала полная темнота.

Скромник, приходивший после мучителя, приносил настоящее облегчение. Придурок не делал ему больно. Просто стеснялся состояния своего полового возбуждения и просил мальчишку подержать его за член. Только и всего. В тот миг, когда мальчик прикасался к набухшему органу, Скромник тотчас кончал и убирался прочь. Иногда извинялся за лишние хлопоты, но не за то, что являлся в дом. Если они встречались на площадке для игр, Скромник ужасно краснел, и ребята шутя толкали и пинали его.

Потом приходил Целующий. Мальчик ненавидел поцелуи. Дома в присутствии матери и сестер он вечно возился с зубными щетками и тщательно мыл посуду. Боялся есть пищу, к которой прикасались посторонние. Позднее начал утверждать, что у него во рту живет какой-то человек. Доказывал, что рот — самая важная часть организма и даже душа находится во рту. Когда ему исполнилось шестнадцать, узнал по собственному опыту, что проститутки не целуются. Он понимал их и рассказал одной шлюхе о своих ощущениях. Она насторожилась, услышав его слова. Но мальчику показалось, что девка хорошо к нему отнеслась. Она не смеялась над ним, когда он съежился от страха, видя ее наготу. Спросил, можно ли ему просто полежать рядом с ней, и она согласилась.

Целующий был для него самым невыносимым персонажем из всех. Он просовывал свой горячий язык глубоко в рот мальчика, так что тот уже почти задыхался. Делая это, Целующий терся о ноги и ягодицы мальчика. Кончая, кусался, стонал и скатывался с него. Иногда выдавливал из себя «спасибо», как будто ему оказали услугу: дали на время карандаш или пистолет, стреляющий шариками. Мальчик тотчас же бежал к раковине. Плевался, чистил зубы. Затем терся головой о зеркало.

Однако этим все не заканчивалось. Приходил еще один тип. Плачущий. Он плакал после того, как делал то, зачем приходил. Иногда пытался прикоснуться к мальчику, обнять его, впутать в свои дела. Но мальчик отталкивал его руки. Вот тогда обычно и начинался плач — тихие всхлипывания. Слезы капали на шею мальчика. В конце концов его охватывало чувство гнева. Движимый презрением и отвращением, он пинками сбрасывал Плачущего с кровати, и тот стремительно покидал комнату, вытирая слезы рукавом рубашки и хлюпая носом. Наконец все заканчивалось.

Когда, после всего случившегося, я услышал эту историю или по крайней мере часть ее, я испытал к нему жалость, невзирая на то, что он сделал. А что до прощения? Полагаю, прощение — это роскошь, даруемая смертным.

Проснулся и не понял, где нахожусь. Со мной такое иногда происходит. Бывает и хуже. Порой по утрам я не могу вспомнить свое имя. Я оказался в этой комнате, пройдя через сон с плачущей девушкой и горячим песком под ногами. За окном светало, на шоссе Килберна появились первые машины. Трасса на расстоянии двух улиц отсюда. Выругался в сторону порванных штор. Если бы они не пропускали свет, можно было еще спать и спать. Будильник высветил четыре красных нуля. Значит, сели батарейки. Я уставился на потолок, где висела лампочка без абажура, напоминающая каплю воды из крана.

Итак, я у себя дома, в своей постели. У меня болят зубы. Все до единого. Такого не может быть, тем не менее это чистая правда. Полагаю, я скрежетал челюстями во сне. Ныли все зубы, однако имелась одна точка, где чувствовалась острая боль. На коренном зубе у меня стоит дешевая коронка. Мне кажется, что-то происходит под ней. Я часто думаю о своих зубах, их состояние пугает меня. Пару недель назад заходил к дантисту, и он уверял, что с моими зубами все в порядке. Да, но ведь именно он поставил эту коронку.

Холодно. Серое, безрадостное январское лондонское утро. Таймер на бойлере не работает, чтобы согреться, необходимо включить обогреватель. Но для этого нужно подняться с постели. Мочевой пузырь переполнен, и член встал на две трети. Пора действовать. Голышом спрыгнул с низкой кровати на гадкий коврик. Как обычно, оранжевые и коричневые геометрические фигуры попытались затянуть меня в жуткое ковровое измерение. Эта безобразная тряпка, по правде говоря, чертовски достала.

Встав на ноги, я замер в нерешительности. Хотелось пить, мочиться и узнать точное время. Пару минут разрабатывал маршрут. Кухня, стакан воды, часы на стене, ванная комната.

Уже почти семь утра. Наливая большой стакан воды, пришлось пригнуться, чтобы не задеть низкий потолок. На подоконнике ванной комнаты поблескивает пачка парацетамола. Глотаю три таблетки и запиваю водой. Горькие, они прямо обожгли полость рта. Не то что кисленький на вкус аспирин.

Посмотрел на себя в зеркало. В былые времена тщеславие частенько тянуло меня к зеркалам. Мне нравилось мое лицо с темно-русыми волосами, которые на ярком солнце становились совсем светлыми. Я любил свой широкий нос и голубые глаза. В подростковом возрасте выглядел на все двадцать. Перевалив за эту дату, еще долго смотрелся как двадцатилетний. Впрочем, теперь мне уже никто не даст столько. Под глазами черные круги, лицо какое-то помятое. Одна девица в колледже сказала как-то, что ей нравится мой рот. Он якобы создан для улыбки, как рот дельфина. При этих словах она держала мое лицо в своих руках и обнимала меня ногами. Наши тела стали липкими от пота и сексуального желания.

Теперь улыбка редко появляется на моих губах. Разве что я принуждаю себя улыбаться ради какой-то выгоды или когда цинично вру.

Включил отопление и вернулся в постель. До офиса полтора часа ходьбы. Можно вспомнить вчерашний вечер, только ничего интересного не произошло. Сослуживцы пригласили меня выпить пива, но я отказался. Чтобы не наткнуться на них в Килберне, пошел в Криклвуд. На мне был только деловой костюм, и руки покраснели от холода. Уличные фонари на Шутап-Хилл творили странные вещи с моей тенью. Они то кидали ее передо мной, и тогда я следовал за ней, то уменьшали в размерах и, наконец, помещали тень за моей спиной, после чего она вдруг вновь прыгала вперед. У перекрестка я увидел четыре тени. Все они указывали разные направления. Попытался уяснить, что это значит, но так ничего и не поняв, пошел дальше.

Зашел в паб, наполовину заполненный работягами в одежде, испачканной цементной крошкой и сырой землей. Я предстал перед ними в отменном костюме — последнем, который остался у меня от лучших дней. Впрочем, ирландцам плевать на наряды. Посетители оживленно приветствовали меня, будто мы старые знакомые. Я влил в себя четыре пинты «Гиннесса», а потом пил что-то еще. Ни хрена не помню. После этого меня потянуло в хорошую компанию. Поехал к девочкам. Но барышни Криклвуда любят повеселиться, а я что-то приуныл тем вечером. Поддал еще и стал наблюдать, как робкие и косноязычные мужики ухаживают за хриплоголосыми шлюхами. Пришло время отправляться домой. По пути встретил старика, которого видел в первом пабе. Он подошел ко мне и произнес: «Теперь, парень, расслабься». Я обещал последовать его совету.

В восемь часов встал, заварил крепкий чай и выпил его, лежа в ванне. Задницей чувствовал облупившуюся эмаль. Краны покрывала застарелая ржавчина. «Боже!» — воскликнул я и ушел с головой под воду.

Почему моя жизнь превратилась в такое дерьмо?

В тот день Доминик позвонил мне на работу. Кажется, его забавляло это занятие, потому что мне приходилось отвечать: «Килберн, офис налоговой компании». Смешно, не правда ли? Затем следовало говорить: «Меня зовут Мэтью Мориарти. Чем я могу вам помочь?»

Иногда мне удавалось скрыть сарказм, иногда нет.

— Жив еще, старый мудак?

— Пока да, Дом.

Частенько он прикидывается клиентом, которого интересуют тарифы налогов на презервативы или навоз, но голос всегда выдает его. Меня этот малый обмануть не может. Вероятно, приятели считают Доминика вполне нормальным, а я держу его за придурка. Для меня он путешественник во времени: пережиток эпохи пароходов, сифилиса и уважительного отношения к людям. Он даже ругается, как крикливый офицер, строящий своих пехотинцев в каре для отражения атаки конницы Наполеона.

— Извини, что звоню слишком поздно. Хочу узнать, свободен ли ты в ближайший уик-энд?

Была среда. Я не занят в конце недели. Обычно сижу без дела по выходным, если только не напиваюсь в Килберне до потери памяти. Вот тогда я бываю занят.

— Возможно. Все зависит от того… что ты хочешь мне предложить?

— Свадьбу, дружище.

— Ну, Дом, я, конечно, польщен, только все это так неожиданно… Надо подумать.

— Ха-ха! Речь не о тебе, птенчик! Я нашел себе невесту.

— Кто эта счастливая девица?

— Ты ее не знаешь. Работает в компании «Коуттс». Весьма умная особа. Из хорошей семьи. Пыхтит как паровоз. Шутка, конечно. Хотя в ней есть доля истины. Не стоит вообще-то говорить такие вещи. Извини. Сейчас перестану копать. Ну вот, официальный перерыв. Лопата отброшена в порыве отчаяния.

У меня не было причин питать к Дому нежные чувства. Ему исполнилось тридцать четыре года. Мой ровесник, он порой выглядел старше на несколько десятков лет, а иногда казался просто ребенком. Раздвоенность эта присутствовала даже во внешнем виде. У Доминика красивая, хорошо очерченная голова, массивный и волевой подбородок — он имеет обыкновение выдвигать его вперед, так что просто руки чешутся. Однако все остальное в нем на удивление недоразвитое. Узкие плечи, тонкие руки. Словом, напыщенный, нелепый и ограниченный тип. У него есть собака по кличке Монти, о которой мой друг говорит как о маленьком непослушном ребенке. Не могу понять — то ли это привязанность, то ли старомодная глупость.

Доминик имеет обыкновение резать правду-матку, не заботясь о том, какое впечатление его слова могут произвести на собеседника. Он считал, что я не достоин его сестры Гвиневер, с которой познакомился в одном баре Сохо. Я пролил на нее бокал пива, а вместо извинений нахально сострил. Она улыбнулась, обнажив крепкие девичьи зубки, и мы провели остаток выходных в постели. В субботу я хотел жениться на красотке, в понедельник попытался избавиться от нее, и лишь через пару месяцев Дом по-братски растолковал мне, что у нас есть повод расстаться.

Я сообщил Гвин, что между нами все кончено. Сучка сняла с ноги туфлю и ударила меня каблуком по голове. Совершенно спокойно, будто выпила стакан джина. У меня до сих пор на лбу осталась метка в виде маленькой подковы. Вскоре позвонил Дом. Он рассыпался в извинениях: не хотелось разводить нас, однако, как брат, он просто обязан сделать это. Доминик считал меня вполне приличным парнем. Мы пошли выпить. Он угощал. Так родилась наша дружба. Не каждую неделю или месяц, но раза четыре в год мы обязательно в стельку напивались и залезали поплескаться в какой-нибудь фонтан.

Так прошло пять лет.

Кстати, он оказался прав. Гвин была слишком хороша для меня.

— Итак, ты приглашаешь меня на свадьбу?

— Тебе там не понравится. Свадебный шатер похож на слона. Нет, он больше кита… горы… В любом случае там будут зубастые девчонки, нарядные гости. Все это не для тебя. Кроме того, Софи дала мне только две дюжины пригласительных билетов, и почти все они для престарелых тетушек.