Читаем Океанский пляж онлайн бесплатно

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Всю ночь корабль швыряло на штормовой волне и он стонал, как живой.

Стонали переборки, жалобно скрипели какие-то тяги, тоненько вызванивали стаканы в металлических держателях. За иллюминатором пузырилась тяжелая зеленая волна, будто присасывалась к толстому стеклу.

Товарищи Бойко по воинской команде маялись в ящечных койках лицом вниз. Старший команды, лейтенант, тоже мучился потихоньку, бледное лицо с тонкими, словно приклеенными, усиками было страдальчески задрано к потолку, покрыто бисеринками пота.

Иван Бойко еще держался. Хватаясь за поручень, вылез на палубу, жадно глотнул резкого соленого воздуха. Вроде кто-то распахнул море вдоль и поперек. Муторно было глядеть на шипящую серую воду, бесконечно всхолмленную до самого горизонта, на покрытое серыми тучами злобное небо.

Палуба была пуста. Какой-то бородач в ватнике и ушанке пристроился за ветром возле накрытой брезентом шлюпки, курил в рукав.

Бойко подошел поближе, ухватился за железную распорку, чтобы не так чувствовать, как проваливается вниз и с одышкой взбирается снова вверх тяжелая железная коробка.

«Да, заехал», — невесело думал он.

Третьи сутки плыли на пароходе, и конца-краю не было этому океану. Да еще погода, будто с цепи сорвалась…

В учебном отряде после принятия присяги Бойко не покидало чувство приподнятой торжественности. Он — пограничник! Он принадлежит теперь к этому гордому и загадочному племени. Одним из первых сфотографировался в новой фуражке, ног под собой не чуял…

Но сейчас он чувствовал, как эта праздничность улетучивается, уступая место тревожному и немного тоскливому ожиданию.

Бородач возле шлюпки зашевелился, завел разговор, косясь на зеленую фуражку Ивана.

— Служить, значит, едете?

— Служить.

— Местечко вам тяжелое определили. От одного климата (так и произносил: климата) душу отдать можно. Зимой — пурга, летом — дождь, солнце за год раза два и увидишь, ветер такой, что в нужник идти — за веревку держаться нужно.

С норда показались сопки. Они возникали из моря одна за другой — такие же серые и неуютные, как море. А самая высокая, с голой, словно оплавленной, вершиной, напоминала огромный почерневший зуб.

— Вулкан, — сказал бородач. — Иногда плюется, гад. Природа здесь злобствует.

Помолчал, высморкался и добавил:

— Пойти собираться, что ли? Часика через три швартоваться будем.

Вездеход, воя, взбирался на глинистую кручу сопки мимо косолапых елей и уродливых, скрюченных берез с расщепленными согнутыми ветвями. Колючие кусты шиповника оплетали почерневшие обломанные стволы.

— Чего это они такие? — не выдержал Бойко, показывая на деревья.

Старшина с заставы равнодушно взглянул:

— Ветер.

«Однако, местечко», — Иван зябко поежился.

Из команды их ехало на заставу двое: он и Рашид Исхаков из Душанбе. Остальных распределили по другим точкам. В учебном отряде Бойко почти не замечал Исхакова. Застенчивый и неразговорчивый Рашид казался ему скучным. Но теперь он был единственным близким человеком, связывавшим его с материком, с прежней жизнью. Иван невольно придвигался поближе, старался почувствовать плечом его плечо.

В порту не дали отдохнуть — торопились добраться до места. Их еще мутило от корабельной качки, в глазах подымались и опадали водяные холмы, уходила из-под ног палуба. Теперь такая же качка была на земле. Вездеход переваливался с борта на борт, подпрыгивал на рытвинах и пнях, визжал тормозами. Они сидели, вцепившись в борта, отпихивая ногами какие-то мешки и ящики, которые погрузили на складе.

Старшина сидел напротив, цепко держался за скобу, ремешок зеленой фуражки спущен на подбородок, козырек надвинут на самые брови. Вроде дремал, глаза полузакрыты. Наверное, дорога эта ему уже осточертела. Что за человек этот старшина? Видно, служит не первый год. В порту представился: «Старшина Дятлов», спросил, как доехали. Усмехнулся уголком рта, увидев их бледные лица. Вступительных речей не произносил. Коротко ответил на вопросы: до заставы двадцать шесть километров, дорога неважная, на месте все узнают…

Вездеход полз и полз кверху, мотор завывал на пределе. Комья глины барабанили по кабине. Быстро темнело. Водитель включил фары. Теперь снопы света выхватывали из темноты то обросший мохом валун, то глинистый склон, то корявое русло высохшего ручья.

Но вот странный голубоватый свет забрезжил впереди, погас, затем вспыхнул снова. Машина взяла последний подъем и выехала на ровную площадку. Снова впереди ударил длинный сноп голубоватого света, и Бойко понял — прожектор. Проехали под какой-то аркой, и сразу впереди открылись огоньки домов. Вездеход остановился. Шаги по гравию, неясная фигура впереди. Старшина спрыгнул навстречу.

— Прибыло пополнение, товарищ капитан…

— Как доехали? — хрипловатый спокойный голос.

— Нормально.

— Медикаменты захватили?

— Взяли.

— Всем отдыхать.

— Есть.

Теперь, когда смолк мотор, новый звук властно возник в ночной тишине: внизу глухо шумел океанский накат…

Бойко проснулся оттого, что где-то рядом доносились знакомые гудки машин на Красной площади, Потом стали бить куранты. Он машинально начал считать — двенадцать раз. Зазвучал гимн. «Значит, еще ночь, можно спать», — решил он и открыл глаза. В окна лился яркий солнечный свет, пятнами лежал на недавно вымытом полу. Казарма была почти пуста. Только несколько коек было занято. На одной он увидел черноволосую голову Исхакова.

«Может быть, приснилось», — подумал он, вскакивая. Но вот после паузы из динамика послышалось:

— Московское время — ноль часов десять минут. Передаем скрипичный концерт…

— Ты не крути, он исправный, — раздался голос.

Иван обернулся. В дверях стоял высокий румяный парень в зеленой пограничной форме, с красной повязкой на рукаве. — Мы впереди Москвы на семь часов идем. — И строго возвысил голос: — Подъем!

…Застава стояла на самом океанском берегу, на пятачке, словно орлиное гнездо. Стометровые скалистые кручи обрывались вниз к белым клыкам ревущего прибоя. А сзади хаос разнокалиберных сопок, буреломов и чащоб, непролазных болот. И вдали, венчая все, высился знакомый силуэт огромного почерневшего зуба-вулкана.

Видимость отсюда была — никакой вышки не надо. На десятки километров открывался океанский простор, изрезанный волнами берег с торчащими из воды скалами. Все, что мимо плывет, — как на ладони.

Решив показать себя во всей красе, природа выложила из неприкосновенного запаса погожие деньки. Стих, как по команде, ветер. Чистое, чуть тронутое легкими перьями облаков, висело небо над ослепительно синим, ровно дышащим простором, над серыми, вылизанными дождями и штормами скалами, над зеленой одеждой дальних сопок, уже задетых желтизной.

Солнце выкатывалось прямо из океана, будто красный плавник огромной рыбы. Теплый воздух струился от нагретых замшелых камней, и пахло свежей травой из распадков.

Бойко и Исхаков стояли над самым обрывом, вслушиваясь в отдаленный гул прибоя, любуясь ленивыми складками океана. Вздрогнули, услышав за спиной грузные шаги. Обернулись, вытянулись: к ним подходил коренастый немолодой человек с погонами капитана. Подходил неторопливо, крепко ставя слегка кривоватые ноги.

— Это и есть новое пополнение? Что ж, служить будем вместе. Давайте знакомиться: начальник заставы капитан Майоров. Как тут у нас острят — фамилия не соответствует званию…

У капитана оказалось загорелое до черноты морщинистое лицо. На коротко стриженных висках поблескивала седина. Голос был негромкий, с хрипотцой, но говорил внятно, каждое слово запоминалось. Поздоровался с каждым за руку, быстро оглядел чуть прищуренными, спокойными глазами. «Славный старик», — подумал Бойко.

Капитан сел на камень, жестом показал, чтобы садились рядом.

— Любуетесь нашими местами? Правильно делаете. Застава у нас особая. Дальше нас во всем Союзе никого нет. Вон там — Америка, там — Япония. Соседи серьезные. Участок у нас большой. Все обещают разукрупнить, но эту зиму придется прожить по-старому.

Помолчал, прислушиваясь к резким крикам чаек, оглядывая голубое небо.

— Места у нас, правда, красивые. Прямо хоть туристов вози. Но погоды не балуют. Видите вон ту арку?

Въездная арка была обычная, деревянная, выкрашенная зеленой масляной краской, с красной звездой наверху. Под аркой они проезжали на вездеходе этой ночью по скрипящему гравию.

— Зимой под ней согнувшись проходим, — продолжал Майоров, — столько снегу наметает. Да и ветра настырные. В общем, трудности имеются. Вопросы есть?

Вопросы, возможно, были. Но деликатно промолчали. Дух захватывало от суровой красоты, от грохота океанских волн. А капитан, словно почувствовав их настроение, сказал:

— Ничего, привыкнете. Все мы так начинали. Служить можно. Вареников с вишнями, правда, не обещаю.

Пружинисто встал, давая понять, что разговор закончен.

— Личные дела ваши просмотрел. Ближе познакомимся на службе. У нас народу не так много, все на виду. Встречаться будем часто. А сейчас походите, посмотрите заставу, а то потом времени не будет. Старшина покажет.

…Старшину они нашли в глубине двора, за казармой, возле маленького парника. Парничок был самодельный, косоватый, но стекла весело блестели, на грядках проклевывалась какая-то зелень. Старшина сидел перед ней на корточках в одной майке, китель висел рядом. Руки у него были в земле, на лице блуждала улыбка, что-то насвистывал себе под нос.

Увидев их, выпрямился, сгоняя улыбку. Был он тонок в талии, сухощав. Могучие грудные мышцы, широкие покатые плечи и длинные кисти выдавали бывшего гимнаста. Лицо было твердое, крепко обтянутое кожей. Глаза серые, даже белесые, не вязались с длинными девичьими ресницами. Глядел в упор, не мигая. Бойко даже внутренне поежился, когда старшина уставился на него, словно оценивая. «Ну и манера», — подумал. Но старшина уже отвернулся, надевая китель.

— Как отдыхали? — спросил.

— Нормально, — сказал Бойко сдержанно.

— Что это у вас, товарищ старшина? — Рашид улыбнулся, указал пальцем на парниковую грядку.

Отсвет только что согнанной улыбки снова прошел по лицу Дятлова.

— Лук. Только вот стрелу, бедняга, не выгоняет: солнца маловато.

«Нашел игрушку, — снисходительно решил Бойко, — наверное, из крестьян».

— Здесь любой зелени рад будешь, — добавил старшина и зашагал к казарме, не оборачиваясь, словно выдерживая невидимую дистанцию между собой и ними. «Приветлив, ничего не скажешь», — чуть не сорвалось с языка у Бойко.

Белобрысый солдат в синем комбинезоне красил рамы, высунув язык от усердия. Увидев шествие, крикнул:

— Товарищ старшина, краска кончается!

— Ты что ее на хлеб мажешь? — недовольно буркнул Дятлов, останавливаясь. — Дома небось каждую каплю считаешь, а здесь льешь почем зря. Больше не дам.

— Товарищ старшина…

— Все, Сысоев. Кончай базар. — И зашагал дальше. Белобрысый солдат крикнул вслед:

— Новеньких давайте в помощь, товарищ старшина. Они бережливые. — И подмигнул. Рашид ответил ему улыбкой.

Честно говоря, впечатление от самой заставы было разочаровывающим. Ожидал увидеть что-то вроде бастиона, маленькой крепости. А здесь — несколько одноэтажных домиков под железными крышами, придавленными сверху большими камнями (чтобы не снес ветер). Прожекторный пост возле скрюченной сосны. По кромке обрыва укреплен толстый трос вроде леера на корабле. На площадке — турник, столбы с волейбольной сеткой, точно на школьном дворе.

В углу двора находился и живой уголок, вернее целое хозяйство. Была там корова Марица, рыжая, медлительная и важная. Для нее выстроили специальный сарай под толевой крышей. Марица паслась поблизости в распадках и на жизнь, видимо, не жаловалась.

Был бурый медвежонок. Медвежонок молока не давал, но сам любил лакать его из миски, особенно если добавляли кусочек сахара. Сидел он на цепи и охотно боролся со всеми желающими, за что получил прозвище «Михаил Поддубный». Как он поведет себя зимой — станет сосать лапу или активно отдыхать, было неизвестно: подарили его пограничникам местные охотники всего месяц назад.

Была чайка Вера, которую с разбитым крылом подобрал на маяке Дятлов. Крыло срасталось медленно. Вера храбро вперевалку бродила по двору или сидела на плоской крыше, охорашиваясь, и хрипло кричала, увидев старшину.

Были на заставе еще ездовые и служебные собаки. Но к ним посторонних не допускали. Там имелись свои начальники, проводники и инструкторы, люди суровые и необщительные.

В отдельном домике жил начальник заставы с женой. Домик имел удивительно мирный вид — с цветничком, на окнах занавесочки. Жену капитана видели мало, говорили, болеет. «Капитанская дочка» заканчивала медицинский институт в Чите. Те, кому довелось побывать у начальника, видели ее большую фотографию над столом — дочка была красивая, похожа на актрису Извицкую.

В другом домике — поменьше — жил старшина. Сейчас холостяковал: два месяца назад отправил жену на материк, в родной Магнитогорск, а недавно получил известие о рождении сына. Говорят, в этот день выбежал во двор, подскочил к турнику и начал крутиться так, что тросы заскрипели. Вокруг собрались любопытные, цокали языками от восхищения, даже стали аплодировать. А старшина крутил «солнце», взлетая к небу, словно не чувствуя усталости. Потом спрыгнул, улыбнулся необычной для себя смущенной улыбкой, махнул рукой и побежал к домику. Так он отпраздновал рождение первенца…

Но сейчас, видно, частенько тосковал. В такие минуты на него находило, рявкал на всех — то пряжка на боку, то подворотничок пришит криво.

Заместитель начальника заставы старший лейтенант Козыренко был холост и жил в комнате при штабе. Недавно уехал на какие-то курсы. Солдаты отзывались о нем с веселым уважением. Учился он заочно в педагогическом институте, знал наизусть пропасть стихов, хорошо играл на баяне. Книг у него было много, он охотно давал их читать, но требовал, чтобы потом рассказывали краткое содержание. В общем, проходил педагогическую практику на месте.

Правей заставы, метрах в трехстах, на каменном выступе стоял маяк. А влево за дальним мыском, который был виден только в хорошую погоду, находился поселок рыбацкого колхоза. До него в объезд, через сопки, было километров сорок.

Начали разматываться потихоньку дни. Каждое утро Иван просыпался с ощущением, что сегодня произойдет что-то особенное и значительное в его судьбе и это особенное даст новый толчок всей его жизни.

Но ничего особенного не происходило. Их с Исхаковым пока назначали только во внутренние наряды, и в этом Бойко чудилось какое-то обидное недоверие.

Одолевали физкультурой. Ладно, постучать в волейбол в свободное время, это — пожалуйста. Но опять, как в учебном отряде, выскакивать по утрам на зарядку и лезть на турник, кувыркаться, делать «подъем разгибом». Что у них тут, спортивная школа, что ли?

Занимался с ними старшина. Кроме Исхакова и Бойко, в строю обычно стояли другие первогодки — тот самый белобрысый смешливый Сысоев, что красил окна, могучий, заросший черными волосами грузин Гогуа, маленький юркий Зубенко. Было особенно обидно, когда старшина при них говорил: