Читаем Океан Разбитых Надежд онлайн бесплатно

Love can be a blessing or a curse…

Люк, 2021

До встречи с Кэтрин я видел мир вокруг себя, после – только в ней.

Шестнадцать лет – большой ли срок? Шестнадцать лет – это сто девяносто два месяца, примерно шесть тысяч суток, сто сорок тысяч часов и целая бесконечность мельчайших секунд. Для меня ответ очевиден: да и ещё раз да.

Человек появляется на свет, делает первый резкий вдох и издаёт первый звук; с губ слетает первое слово; даётся первый, пусть даже маленький шаг. Появляются первые умные мысли, в голове генерируются тысячи и тысячи вопросов, ответы на которые не дать, наверное, никому: сил-то не хватит. Появляются первые знакомые, товарищи, друзья. Человек начинает придерживаться собственного поведения, формирует круг общения по интересам. Кто-то увлекается литературными течениями, кто-то находит себя в искусстве рисования, а кто-то историей древнейших времён. Люди познают, изучают то, до чего они не смогли бы даже дотронуться без дарования жизни. Вместе с развитием люди оставляют прошлое позади: больше нет первого вдоха – его заменяет безостановочный физиологический процесс; больше нет первого звука – ему на смену приходит ежедневный обмен информацией; больше нет первых знакомых – так называемые дорожки разошлись.

Первый шаг – это путь к тому богатству, которое нам дарует жизнь. Это путь к друзьям, образованию и первой любви.

До шестнадцати лет мне не досталось ни единого первенства, чтобы познать жизнь. У меня нахально отняли отрочество. Моя жизнь была бесцельным существованием, исход которого предопределили. Предопределили бы, если бы не Кэтрин Лонг, перевернувшая мой маленький, искалеченный мир с ног на голову.

Был первый шаг, был второй и третий. С появлением этой девушки жизнь понеслась, как ястреб. Я больше не помнил себя без неё. Наша история стала прошлым, является настоящим и будет будущим. Кэтрин – моё всё. Мой лучший друг, к которому всегда можно обратиться за советом. Мой проводник в мир, где нет места жестокости и лжи. Мой учитель, который преподносит мне то, что не изучают ни в одной из школ.

Мой мир, без которого не было бы ничего.

Сейчас мне уже двадцать, а я до сих пор вспоминаю свои шестнадцать вместо того, чтобы смотреть по сторонам. Я шагаю по Нью-Йорку, скрывая мёрзлые щёки за воротником своего пальто. Мне приходится сжимать ладони в кулаки и прятать их поглубже в карманах, чтобы спасти от первых заморозков. Костяшки уже успели заледенеть, а пальцы покраснели, и я всеми силами стараюсь их отогреть. Ветер дует в лицо, раскидывая отращенные до плеч кудри по сторонам.

Я никогда не планировал отпускать волосы. Они у меня вьющиеся, и я думал, что будет слишком сложно ухаживать за ними. В принципе, так и есть – мне приходится изрядно помучаться перед тем, как прилично уложить их, зато какой бывает результат! Друзья из университета говорили, что мне давно надо было сменить имидж. По их словам, с новой причёской я выглядел бы старше и солиднее. Что ж, я рискнул – и не прогадал.

И вообще мне повезло, что со мной в Нью-Йоркском университете учатся такие креативные люди. До знакомства с ними в институте изобразительных искусств мне не с кем было и кружку чая выпить, а теперь, когда наше общение прошло стадию формальных разговоров, мы вместе проводим свободное время в разных уголках мегаполиса.

Я перехожу Пятую авеню, любуясь ещё зелёными аллеями Центрального парка, и направляюсь прямо к припаркованному такси.

Серые тучи отражаются в окнах небоскрёбов. Я задерживаю взгляд на громадинах из стекла и бетона – штыках, устремлённых в хмурое небо. Не то чтобы мне не нравилось в Нью-Йорке, просто этот город точно не для меня. Я с детства жил рядом с цветущим садом и рекой, среди широких британских полей, и смена природы на шумный мегаполис, где в воздухе смог, а под ногами слой пластика, стала для меня серьёзным ударом. Да, здесь есть огромный парк, по которому можно бродить часами, и чудесная река Гудзон, здесь льют дожди и светит солнце, а весной цветут вишни и поют соловьи. Но Нью-Йорк, каким бы прекрасным он ни был, никогда не сравнится с маленьким Хантингтоном на севере Англии. Я люблю Хантингтон за пробивающиеся сквозь трещины в асфальте одуванчики, стрекочущих до поздней осени цикад, уютные вечера, но больше всего за Кэтрин, которая разделила мою жизнь на «до» и «после».

Идея переехать из Хантингтона в Нью-Йорк впервые возникла у Лиама, и ему удалось быстро уговорить Сару. Мы оставили в Великобритании бабушку с дедушкой, но это не проблема: я всё равно навещаю их несколько раз в год, и они этому несказанно рады.

Над головой сверкает раскат, а вскоре издалека доносится и гром. Я замедляю шаг. Кэтрин научила меня любить грозу, запах дождя и шум ветра. Я не мог терпеть грозу. Мне было тошно мокнуть под холодным дождём, мне хотелось плотно закрыть уши ладонями, когда следом за раскатом раздавался гром. Я до дрожи в коленках боялся бури, которая сламывала деревья. Но Кэтрин сумела изменить моё отношение к грозе.

Она научила меня многому, и сама училась со мной. Она проходила собственные испытания и помогала мне пройти мои. Именно поэтому я считаю, что она заслуживает даже большего счастья, чем сейчас.

Я закрываю глаза и в который раз начинаю вспоминать, с чего всё началось.

Кэтрин, 2016

Я взяла фамилию своей бабушки, когда мне было не больше двух лет. В нашей семье это никогда не обсуждалась, и, пока миновали мои годы, я считала, что так и должно быть. Меня звали по фамилии Лонг, а маму – Гофман, но мне не казалось это чем-то из ряда вон выходящим. Я просто глупо улыбалась, когда взрослые переводили взгляд с мамы на меня и обратно. Да, миссис Гофман хорошо делала вид, что всё в порядке, чтобы у девятилетней дочери не возникало вопросов. Как она любит говорить, всё сложилось «наилучшим образом», но непонятно, для кого. Сейчас мне шестнадцать, и у меня всё по-прежнему. Каждый раз, когда фотограф называет меня по фамилии, я живо отзываюсь и почти не задумываюсь о своём отце. Об отце, которого я никогда не знала.

– Хорошо, мисс Лонг, очень хорошо, – мужчина высовывается из-за камеры, сделав очередной снимок. – Но было бы лучше, если бы вы чуть-чуть подняли подбородок.

Конечно, я была не настолько глупа, чтобы полагать, что моего отца просто не существовало. Если есть миссис Гофман, значит, есть и мистер Гофман. В детстве я частенько рассматривала своё лицо, представляя внешность папы. Однажды мне взбрело в голову высоко заколоть волосы и нарисовать себе бороду фломастерами, чтобы поглядеть на папу в зеркале. Однако мама не поддержала эту идею, так что уже спустя пять минут я растирала лицо мочалкой.

– Улыбайтесь шире, мисс Лонг, – делает замечание фотограф. – Хорошо, так намного лучше.

Давным-давно мама сказала, что у меня улыбка отца, но я была дурёхой и не понимала, как один человек может улыбаться точно так же, как и другой. «Получается, мой папа тоже улыбался с понедельника по пятницу, с трёх до восьми, – прямо как я!», – решила я. Теперь, когда мне шестнадцать, ему пришлось бы улыбаться круглые сутки – прямо как мне.

– Отлично, теперь повернитесь в профиль.

Вообще-то я без энтузиазма смотрю в будущее: кажется, что я до самой старости буду вынуждена перевоплощаться из волка в Красную Шапочку. Не могу сказать, что такой расклад меня не устраивает (всё-таки это принесёт мне куда больше, чем работа за кассой или где-нибудь ещё), но я определённо не самая счастливая девушка на Земле. Я заметила, что всё чаще задаю себе один вопрос: действительно ли это жизнь, о которой мечтала я?

– Мисс Лонг, улыбка! – рявкает фотограф.

И почему эти мысли появились в моей голове в такой важный момент? Я должна думать только о своём портфолио и том, чтобы фотографии вышли что надо – как раз такие, которые было бы не стыдно показать агентам. Остаётся только не лажать на завтрашней финальная фотосессии, и дело в шляпе.

Если, конечно, меня не решат прикончить раньше.

В дверном проёме мама, стоя с двумя стаканчиками кофе в руках, смотрит на меня так, будто это я подсыпала ей соль в капучино на прошлой неделе. Знаю, если я ещё хоть раз отвлекусь, она взорвётся и устроит скандал прямо здесь. Я старательно делаю вид, что не заметила её, но сердце в груди стучит предательски громко.

Когда последний снимок готов, фотограф и стилисты, всё это время наблюдавшие за нами, стоя аплодируют друг другу. В каком-то смысле это и вправду подвиг – сидеть весенним утром в четырёх стенах и щёлкать одно и то же фальшивое лицо.

Я схожу с подставок и обуваюсь в туфли. Когда я киваю всем на прощание и иду к выходу, мама преграждает мне путь.

– Что с тобой такое? – неустойчивые нотки в её голосе выдают раздражение. – Как будто не спала ночью.

Согласна, раньше фотосессии давались мне легче. Мама вкладывала в меня деньги не для того, чтобы я отнимала время её дорогих коллег просто так. Я молча беру у неё кофе, и мы вместе идём в холл. Попрощавшись с милой девушкой за стойкой информации, мы выходим на улицу, и я наконец набираю полную грудь. По-летнему душный воздух немного обжигает лёгкие. Так бывает перед грозой, когда Хантингтон накрывает тучами, как серым куполом. Я смотрю наверх – и вправду, всё небо затянуто. Кажется, что на город вот-вот обрушится ливень, затопив только позеленевшие лужайки.

– Ты работала не в полную силу, – замечает мама.

Я отвечаю, не поворачиваясь:

– По крайней мере, я старалась.

– Стараться недостаточно, чтобы иметь контракт, Кэтрин, – её строгий тон заставляет меня напрячься. – Нужно быть лучше всех.

Мне хочется возразить, но я успеваю прикусить язык. Бестолку доказывать, что я и так лучше всех, что есть и те, кто не проходил всего из-за одного жалкого критерия, и бла-бла-бла. Да, всё закончится именно этим глупым бла-бла-бла, заменяющим маме весь ответ. Ведь пока я не свожу всех с ума, как Мэрилин Монро, мне есть, к чему стремиться. Но маме лень повторять это каждый раз, так что она привыкла ограничиваться полюбившимся бла-бла-бла.

Мы подходим к припаркованному белому автомобилю “Toyota”. Я открываю дверь – здесь застоялся аромата лимона и лайма, – и запрыгиваю на заднее сидение. Стаканчик с недопитым кофе я оставляю в опущенном подлокотнике. Мама садится следом и поворачивает ключ зажигания.

Мы приезжаем домой спустя десять минут. Мама не в самом лучшем расположении духа, что я понимаю по постоянно барабанящим по рулю пальцам и сдвинутым бровям. С виноватым видом я выхожу из машины и иду к дому.

Бросив взгляд на часы в прихожей, я прикидываю, сколько у меня еще есть времени. До занятий целый час, но этого может не хватить, чтобы привести себя в порядок. Перед фотосессией меня хорошенько потрепали, так что нужно попотеть, прежде чем вернуть лицу человеческий вид. Уже в ванной я использую сразу несколько лосьонов, различные масла и даже готова сделать маску, но боюсь опоздать на занятия.

Вернувшись в комнату и взяв со стула приготовленную школьную юбку, я пулей лечу за ширму. Переодевшись в форму, я иду к шкафу за пиджаком. Как только я отодвигаю зеркальную дверцу, меня принимает в объятия терпкий древесный запах. В чём я согласна с мамой, так это в выборе мебели. Гости любят поглазеть на наши дубовые комоды и шкафы, не прочь провести по ним ладонью и сделать умное лицо. Я накидываю пиджак на плечи и смотрюсь в зеркало. На мне моя любимая не слишком короткая и не слишком длинная юбка.

В гардеробной я наношу немного теней, чтобы скрыть опухшие веки. Совсем чуть-чуть подкрашиваю ресницы, пудрю носик и решаю, что этого достаточно. В прихожей я встречаюсь с мамой – она маячит перед зеркалом, подкрашивая губы.

– Я использовала твою косметику, – говорю я, проходя мимо.

Я сажусь на пуфик и, поставив рядом сумку, обуваюсь в туфли.

– Надеюсь, ты разложила всё по местам?

– Я всё убрала, – я закидываю сумку на плечо и выхожу, коротко прощаясь: – До вечера!

– Я уеду после обеда, – мама обращает моё внимание, когда я уже стою на пороге. – Скорее всего, не успею вернуться до твоего прихода.

Обычно после школы мне приходится сразу идти домой. Я почти не провожу время со сверстниками, потому что всегда занята. В последний год мои будни были забиты фотосессиями, и я просто не находила минутки пообщаться с друзьями. А теперь, когда все разъехались по стране в преддверии летних каникул, я провожу вечера в одиночестве или в компании захватывающего детектива. Если посмотреть с другой стороны, то мне никогда не бывает одиноко: парни вертятся вокруг, как пешки, а девушки готовы продать мне душу за неземную красоту. Думаете, мне приходит мало сообщений в соцсетях? Отнюдь. Я даже начала скрываться под псевдонимами, чтобы хотя бы немного отдохнуть от них. Может быть, я бы и отвечала, если бы каждое второе сообщение не начиналось с комплимента. Иногда кажется, что людям всё равно на меня как на человека. Это как судить о вкусе шоколада по обёртке. Так и получается, что мне не с кем поговорить, кроме парней, чьи гормоны бьют из всех пор на коже при одном взгляде на мою грудь.

А ведь когда-то они звали меня в кино… В основном их выбор падал на грустные мелодрамы: поцелуи на фоне вечернего Лос-Анджелеса, старомодные танцы и, конечно же, отвратительная игра актёров почему-то привлекали всех, кроме меня. И если зал приходил в восторг от фильма, то мне еле-еле удавалось не заснуть к титрам. Мне всегда нравились фильмы пострашнее и поинтереснее, например, леденящие душу триллеры или ужастики. Но, когда мы шли в кино, с моим мнением, как правило, не считались.

Некоторые, правда, были чересчур назойливыми. Они не только придумывали множество поводов, чтобы прогуляться, но и пытались указывать, как одеваться и краситься. Такие свидания, как правило, заканчивались, не успев начаться. И, похоже, именно из-за этого я оставалась в одиночестве. И тогда я поближе познакомилась с Билли Акерсом – подопечным моей бабушки.

Многие из школы говорят, что я слишком избалована вниманием парней. Мол, самые горячие красавчики готовы прыгать мне на руки, а я строю из себя гордую суку. Иногда, когда я листаю научный журнал, я еле сдерживаюсь, чтобы не позвонить в редакцию и не узнать, почему эволюция обошла некоторых людей стороной. Никто не верит в то, что настоящая красота прячется внутри, а не снаружи, а ведь я всегда считала, что парням нравится во мне именно она. Но всё оказалось наоборот, и теперь то, что другие называют гордыней, я называю осторожностью. Далеко не все красавчики такие же приятные внутри, как снаружи.

Жаль, что я слишком поздно это поняла.