Читаем Огненный азимут онлайн бесплатно

Алесь ОСИПЕНКО

ОГНЕННЫЙ АЗИМУТ

Роман

Наполеон привел целую Европу под своими знаменами и наводнил войсками Империю, но последствия обманули надежду его, и он навсегда положил тем прёграду всякому поку­шению Европы победить когда-либо Русских на их земле.

Н. Окунев, "Рассуждения о воен­ных действиях 1812 г."

Часть 1

ГДЕ ЦВЕЛ ЧАБЁР

1

Их было двое: Иван Анисимович Тышке­вич — заведующий Поддвинским районо, добродушный по­жилой человек, грузноватый, в тесном поношенном пиджаке и помятой кепке, и Виктор Васильевич Валенда — начальник районного отделения милиции, костлявый, длиннорукий, с бурым, тронутым оспой лицом, тяжелым взглядом серых глаз и ежиком коротких волос.

Они лежали у большого замшелого камня и вполголоса разговаривали.

— Уже битый час тут сидим, а Галая все нет! — возму­щался Валенда.— Начальство! Мог бы и раньше прийти.

— Может, заблудился?

— Какое заблудился? Да тут и ребенок дорогу найдет. Просто за-дер-жал-ся. Подумаешь, пуп земли! А мы — жди...

— И Прусовой с Коршуковым тоже еще нет.

— Меня это не тревожит... Если Прусова и не придет, огорчаться не стану.

Тышкевич усмехнулся:

- Почему ты ее невзлюбил? Человек, как все люди...

— Баба была, бабой и останется.— Валенда сел, обхватив колени руками.— Ты мне ответь, на кой черт они баб оставляют? Вояки из них... сам знаешь — одна видимость. Там, где появится баба, порядка не жди. Я, брат ты мой, только тем и занимался, что их свары разбирал.

Тышкевич не поддержал разговора. Валенда обиделся, отвернулся и стал закуривать. Тышкевич, прижав пальцы к вискам, с болью наблюдал, как рвутся на шоссе снаряды: в воздухе возникает сизая полоска дыма — упруго гремит взрыв, снова полоска дыма — снова взрыв. Снаряды ложат­ся ровно, как по шнуру. А шоссе пустынно — на нем ника­кого движения. Зато слева, на проселочной дороге, бесконеч­ный поток беженцев, военных обозов. Отступают все: сол­даты, женщины, дети.

За ними горит город. Туча черного дыма заволокла пол­неба, заслонила собою солнце, и потому оно не ослепительно белое, как обычно, а багровое, мутное. Из-за дыма один за другим выплывают самолеты, тупорылые, черные, с белыми крестами на крыльях.

Выстроившись цепочкой, они начинают нырять, и сразу же от них отрываются черные точки бомб. За ними не усле­дишь: быстро исчезают с глаз.

Люди разбегаются по полю. Огромные фуры, запряжен­ные парами лошадей, торопливо расползаются в разные сто­роны.

Омерзительно воют самолеты, выходя из пике. Грохочут взрывы.

Кончив бомбить, самолеты разворачиваются над лесом, строятся по три в ряд и летят на запад.

— Ты только погляди! Как на параде, сволочи... — В го­лосе Тышкевича гнев, отчаянье и восторг одновременно.

— Чем не парад...— пробормотал Валенда.— Такой па­рад, аж тошно. В начале войны хоть зенитки по ним били — тогда все же веселей было. А теперь летят, как над своей землей.

— Зенитчики еще вчера отступили...

— Когда же мы перестанем отступать?

Вопрос Валенды повис в воздухе. Тышкевича и самого терзали эти невеселые мысли. Терзали, может, даже больше, чем Валенду.

Сколько раз он рассказывал своим ученикам о священ­ных и неприкосновенных рубежах Родины, и рассказывал не просто по обязанности, а вдохновенно, убежденно, глубоко веря тому, что говорил. Политруком роты он участвовал в походе в Западную Белоруссию и Литву. Он видел там на марше и наши танки, и артиллерию, и пехоту в сомкнутых колоннах. Все было внушительно... Только паникер мог не верить в непобедимость Краоной Армии... Припомнился один день в золотистом осеннем наряде.

Тогда его из Литвы отозвали на работу в районо. В пер­вый же день ему пришлось выступить на слете отличников учебы.

В большом зале районного Дома культуры было солнеч­но и шумно. Когда он поднялся на трибуну, ребята с восторгом и завистью смотрели на него, как на прославленного героя. И эта восторженность, и аплодисменты, и вся атмо­сфера слета, торжественная и возбуждающая, помогли ему, скупому на слова, говорить вдохновенно и образно.

"Я, друзья мои, видел море, которое каждый день наступает на берег и откатывается назад, оставляя за собой горы песка. Даже штормы не могут помочь волнам добраться до леса, где каждое дерево похоже на бдительного часового. Мировой империализм, как и бешеные штормовые волны, бросается на Советский Союз, стоящий, как гранитный утес, и я завидую вам, что вы никогда не узнаете ужасов войны, разрушений и интервенции, которые изведали мы на своем жизненном пути..."

Ему снова дружно аплодировали.

Тышкевичу казалось, что он слышит эти аплодисменты (это по вершинам деревьев прошелся ветер), но теперь они вызывали не радость, а боль и стыд. "Что думают теперь те мальчики и девочки, которые так дружно аплодировали? Возмущаются? Презирают? Ненавидят? Разве я виноват в том, что произошло? И кто виноват..."

Тышкевич хмурился, стараясь спокойно разобраться в промахах первых месяцев войны, словно ему надо было дер­жать ответ перед бывшими своими учениками за все, что происходило на свете.

— Я так думаю,— оборвал его мысли Валенда.— Наша армия отходит за Днепр. Рубеж, брат, в стратегии главный козырь. А на Днепре немцам дадут под ложечку, вот уви­дишь. Да и к тому же из-под Ленинграда ударят наперерез. Как пить дать ударят. Балтийские матросики — это тебе не пехота.

Валенда стоял на коленях, чертя на выгоревшей траве план. В его согбенной фигуре было нечто потешное, вызы­вающее улыбку.

— Давай, давай, стратег,— подзадорил его Тышкевич.— Теперь все в стратегию бросились. Самая модная наука... А немец прет.

— А ты не смейся.

В чаще что-то треснуло. Оба круто повернулись. Кто-то шел, осторожно раздвигая ветви. Появилась Прусова, секре­тарь Жиженского сельсовета. Присев рядом с мужчинами, она долго обмахивала потное лицо березовой веточкой...

— Ну, что нового? — спросил Тышкевич.

— Все уже эвакуировались. Забежала в райком — ни­кого.

— Оно и так видно,— оборвал ее Валенда, а сам поду­мал: "К нашему берегу ничего путного не пристанет. Кому лодки и барки, а нам мусор и палки. Хотя бы уж бабу лад­ную прислали, а то черт знает что..."

Прусова действительно была некрасива: прямые жесткие волосы вылезали из-под косынки, на рябоватом лице видне­лись потеки от пота, рот широкий, шея длинная, грудь плоская.

Тышкевич сел, по-татарски поджав ноги, провел ладонью по голове. Веру он знал давно. Три года учил ее в Жиженской школе. И оттого, что это была его ученица, которую он и нынче считал девчонкой, и оттого, что Вера еще в школе отличалась живым умом и сердечностью, ему захотелось разделить с нею свои тревоги.

— Что ж это, Вера? Все отступают... а мы остаемся.

В карих, почти черных глазах Прусовой блеснули огоньки.

— Паникуете, товарищ Тышкевич?!

Валенда усмехнулся. "Такая что хочешь приклеит. Да и ему не следует так говорить. За подобные разговоры по го­ловке не погладят".

Тышкевич и Прусова спорили. Прусова говорила громко, страстно, словно выступала на митинге. Тышкевич же, слов­но читал лекцию, спокойно, уверенно.

— Я знаю только одно,— краснея, кричала Прусова,— СССР не Польша и не Франция. У нас два с половиной мил­лиона коммунистов, пять миллионов комсомольцев, и каж­дый с гордостью умрет за Родину. Немцы никогда не смо­гут приблизиться к Москве. Может, теперь наши войска уже подходят к Берлину. А вы паникуете...

— Ты только не кричи, Вера. Ты не в сельсовете, а в лесу... Что ты болтаешь о Берлине, когда мы отступаем... сдаем город за городом, целые области. Да и только ли об­ласти...

Прусова сжала зубы, уперлась руками в колени.

— Какая вы, однако, сволочь, Иван Анисимович. Такое вы знаете, как называется? Предательство!

— Это же между нами,— несмело проговорил Валенда, думая над тем, какой линии ему держаться, если эта одер­жимая расскажет об их разговоре Галаю,

Прусова набросилась на Валенду:

— Как же вы воевать намерены, ежели уж теперь со­мневаетесь? Сегодня ошибки ищете, а завтра, может, к нем­цам побежите?

Спокойный, сдержанный до этого Тышкевич вскипел:

— Слишком много на себя берешь, Прусова. Я не сомне­ваюсь, а хочу... хочу все осмыслить своим умом, чтобы знать, что людям говорить. И ты не имеешь права сволочью меня обзывать.

Прусова исподлобья смотрела на Тышкевича, терпеливо ожидая, пока он кончит оправдываться. Тышкевич наконец умолк и вытер платочком вспотевшую лысину.

— Затем и сказала, чтобы панику не поднимали. С дру­гими я бы не так говорила.— Она вынула из кармана брау­нинг.

Валенда ужаснулся. Такая застрелит и глазом не морг­нет... А Тышкевичу, казалось, Верина резкость понравилась.

— Ты права, Вера, теперь не время искать причину не­удач. Но знала б ты, как горько и как больно! Недоедали, недосыпали, ходили разутыми и раздетыми, голыми руками страну из пропасти вытаскивали и вытащили, а теперь все дымом, все прахом идет... Когда утром увидел, как загорел­ся город, хотел пулю себе в лоб пустить.

— Думаете, Ленину легче было, когда Деникин к Москве подходил?

— Эх, Вера, Вера... — покачал головой Тышкевич.

— Выстоим! — бодро ответил Валенда..

— Уж лучше помолчи, Валенда,— оборвал его Тыш­кевич.— Ни черта ты не понял.

Валенда обиделся.

— Хорошо, что ты понимаешь. Университеты не все могли кончать. Кому-то и в обозе горб приходилось гнуть.

Спор как неожиданно возник, так неожиданно и погас. Люди, недовольные друг другом, лежали молча. Валенда громко сопел — злился.

Тышкевич смотрел в небо, затянутое бурой тучей дыма. Вчера над городом оно было светло-синим. И ничто, кажет­ся, не предвещало беды. А сегодня с утра город загорелся. Говорят, три фашистских танка ворвались на окраину и кто- то поторопился отдать приказ истребительному батальону поджечь город. Было обидно, что он горит, когда немцы еще где-то километрах в тридцати от него. У Тышкевича на глазах навернулись слезы. Он незаметно их вытер. "Прусовой не понять меня,— подумал он.— Молодые — они на готовое пришли. А я помню, как закладывался фундамент каждой фабрики. И не потому я начал с нею говорить, что сомневаюсь. Больно мне. Больно и горько. Так больно, что сердце сжимается... Она не знает, как трудно все начинать сначала. А я знаю. Она просто наивна. Девчонка еще".

Ему казалось, что он понял нечто важное, то, что помо­жет ему разобраться в происходящем...

На полянке появился четвертый человек, которого они ждали,— Галай. С каждым он поздоровался за руку.

— Коршуков не приходил? — спросил Галай. — Жди, придет он...— ответил за всех Валенда.

— Придет. Станислав Титович человек аккуратный,— сказал Галай и присел на траву. — У Тишковки, слышал, немцы десант высадили, наверно, потому Коршуков и за­держался.

— Дождемся, что тут десант высадят,— угрюмо ворчал Валенда.— Надо как можно скорей прятаться, а то теплень­кими в их руки попадем.

— А у тебя разве на лбу написано, что ты подпольщик?

— Схватят, тогда доказывай, что не верблюд.

— Что же ты предлагаешь?

— Надо выяснить, дома ли Коршуков. Может, и ждать не имеет смысла.

— Ну вот и сходишь в Тишковку,— спокойно проговорил Галай.

Валенда растерялся. Пускай бы Прусова пошла за Кор­шуновым, так нет же — его посылают. Надо было соваться с этим... Он медлил...

— Давай, Виктор Васильевич, иди. Но смотри, будь осто­рожен.

Валенда пошел. Медленно потянулось время.

Говорить было не о чем. Да и что скажешь, когда все вокруг гррит и черный густой дым застилает небо, когда бесконечно отступают войска, а по дорогам и полям бредут и бредут беженцы.

А тут еще Коршуков где-то задержался. На него это не похоже — аккуратист.

Под вечер людская волна на дорогах уменьшилась. Нем­цы постепенно прекратили обстрел, и вдруг, стало совсем тихо и пустынно.

Возвратившийся Валенда злорадно объявил:

— Смылся ваш Коршуков. Зря ожидаете.

— Как смылся? — не понял Галай.

— Коров, видите ли, в тыл погнал.

Эту новость каждый воспринял по-своему. Прусова хрип­ло выругалась и, вероятно, от стыда закрыла лицо ладоня­ми. Тышкевич недоверчиво посмотрел на Валенду: не на­путал ли он чего? Один Галай, казалось, не удивлялся. Он даже улыбнулся.

— Смеешься,— возмутился Валенда.— А воевать с кем будешь, если все так же, как Коршуков, начнут убегать?

— А я и не держу,— спокойно ответил Галай.— Можешь хоть сейчас уходить...

Валенда, смутившись, подумал: "Знаю я тебя... Только заикнись, что не хочешь во вражеском тылу оставаться, ты не так запоешь..."

— Тебя не то беспокоит,— продолжал Галай,— что вчет­вером остались, а то, что не ты коров погнал.

— Коршуков — сволочь, дезертир,— начала Прусова.— Таких мало из партии гнать — расстреливать надо...

Галай взглянул, на Прусову с нескрываемым сожалением, потом посуровел:

— Сперва надо разобраться, а потом стрелять. Вот что, товарищи, митинговать нет времени... И еще, давайте сразу договоримся: не завидовать тем, кто хочет войну в тиши пересидеть, Для коммуниста — это смерть. И поверьте мне, никого из вас я не стану упрашивать оставаться в тылу, У нас хватит честных.

"Правильно, ничего не скажешь,— подумал Тышкевич,— в партийное подполье силой не тянут. Это же не профсоюз­ный субботник. Тут совесть надо иметь".

Галай встал, прошелся по поляне. На западе в багровой дымке садилось солнце, его яркие лучи, словно пики, про­низывали черную тучу дыма. Где-то вдалеке грохотали тан­ки, чьи — не угадать. Галай прислушался к их рокоту и обратился к Тышкевичу:

— Хочу сказать тебе несколько слов.— Они отошли в сторону.— Коршуков далеко со своими коровами не уйдет. Видишь, как немец прет, Вернется он в Тишковку, попомни мое слово. Ты к нему сходи. Пусть попробует — устроиться к немцам на работу.

— Думаешь, это так просто?

— Нам с тобой не просто, Валенде тоже. Ну, а Прусо­ва... ты же знаешь ее. Коршуков — тот сможет. Хитрый и умный.

— Защищаешь ты его.

— Признаться, люблю таких. Но не в этом дело. Нам свой человек, работающий у немцев, понадобится.

— Любить — твое дело, а доверять наше общее.

— Сомневаешься? А вот я не сомневаюсь. И тебе, и Ва­ленде, и Коршукову верю... Значит, ты у этого Ланкевича остановишься? А ты его хорошо знаешь?

— Мой ученик. Если плохо воспитал, значит, я сам виноват.

— Вот это по-партийному. Прусова пусть пока у матери поживет.

Тышкевич растерялся.

— А может, ей где-либо в другом месте поселиться? Боюсь я за Веру...