Читаем Огненное лето онлайн бесплатно

Джилл Шелдон — автор широко публиковавшихся любовных и приключенческих романов. «Огненное лето» — ее первый роман, написанный для серии «Скарлет».

В 1995 году Джилл успешно участвовала в престижном конкурсе американских писателей-романистов Северо-Западного региона США.

Джилл Шелдон также активно занимается и журналистикой. Ее перу принадлежит много статей и коротких рассказов. Она живет в Южной Калифорнии вместе с мужем и тремя детьми. Является активным членом ассоциации Писатели-романисты Америки.

— У-ух!

Он даже присвистнул от восторга в своем укрытии, вытаскивая портативную видеокамеру, и включил ее.

— Вот это да!

Красные шары пламенели, оставляя за собой огненный след, взметнулись к ночному небу. Земля дрогнула от оглушительного взрыва. Нестерпимый жар пахнул под низко надвинутый капюшон. Из глаз покатились слезы, едкий дым наполнил легкие, а кожа обтянула лицо. Но он не двигался с места, все отступило на задний план. Все, кроме ни с чем не сравнимого зрелища разгула огненной стихии.

Пламя уже охватило все фабричное здание и жадно пожирало его. Через несколько секунд спасать было уже нечего. Огромная крыша треснула и рухнула с оглушительным грохотом, выбросив вверх столб раскаленных искр. Из переполненной эйфорией происходящего груди странного зрителя вырвался удовлетворенный стон.

Лопнуло еще одно оконное стекло. Осколки разлетелись по гравиевому покрытию автостоянки. Он запрокинул голову и беззвучно, как безумный, засмеялся от восхищения, так как не знал в жизни большего наслаждения, чем предвкушение поджога, тщательное его обдумывание, а затем наблюдение за самим пожаром. Единственное, чего еще не хватало для ощущения полного счастья, так это отчаянного танца пожарных, пытающихся что-нибудь спасти. Но они еще не появились.

Неожиданно из ночной тьмы донеслись отдаленные звуки сирен. Он удовлетворенно вздохнул и опустил видеокамеру. Хорошо было бы еще, чтобы остаток крыши не провалился, пока пожарные не вскарабкаются по своим лестницам через окна внутрь дома.

Мрачный наблюдатель усмехнулся, откинул на спину свой капюшон и полез в карман за сигаретой, чиркнул зажигалкой и на мгновение залюбовался ее маленьким дрожащим огоньком.

Пожарные размотали по земле свои шланги и бросились к горящему зданию. Но в этот момент их тревожные крики заглушил еще один взрыв, потрясший полуразрушенный фундамент. Дыхание зловещего свидетеля трагедии от волнения стало прерывистым, а все тело напряглось. Он вновь вынул камеру и навел на горящее здание. Начиналась последняя, финальная, сцена феерического спектакля. Яростные, жадные языки пламени взвились высоко вверх, угрожая жизни тех, кто отчаянно боролся с огнем.

Нет, ничего не могло сравниться с этим зрелищем!

Энн вошла в дом и почувствовала, что у нее вот-вот подогнутся колени под тяжестью нахлынувших воспоминаний. За десять лет здесь мало что изменилось. Вздохнув, она с трудом заставила себя переступить порог, но долго не решалась идти дальше. Из холла были видны кухня, гостиная, дугообразная лестница, ведущая в ее бывшую детскую спальню на втором этаже.

Даже запах остался прежним. Пахло лилиями. В памяти Энн возник образ матери. Он был до того отчетлив, что на какое-то мгновение ей показалось, будто мать и сейчас стоит в кухне с деревянной ложкой в руке, стоит и мягко журит дочь, чтобы та поскорее закрыла наружную дверь от холодного морского бриза.

Мать и отчим любили этот дом. Так же, как и вообще любили особый, характерный для побережья Калифорнии стиль небольшого городка Сан-Рейо с подчиненным ему жизненным укладом. Энн унаследовала эту любовь. В городке почти не было преступности. Большинство местных жителей входило в число так называемых «белых воротничков». Энн и ее брат Джесси не имели понятия о том, что такое границы. Для них таковыми всегда были сам океан и высокая горная цепь.

Детство Энн напоминало волшебную сказку. Любовь, смех и уважение — все это было у нее в изобилии. Ни разу не посетило ее сомнение в своей значимости и будущем исключительно важном месте в жизни.

И вот теперь Энн оказалась совсем одинокой. Мать и брат давно умерли, а ей приходилось заниматься куда более практическими делами, нежели блуждание в мире грез. К тому же Росс решил продать дом. Он написал Энн, что больше не может в нем жить, так как не в силах выносить боль связанных с ним воспоминаний. Поэтому Росс приглашал Энн приехать и взять оттуда все, что ей хотелось бы сохранить на память.

Энн сделала шаг вперед и решительно направилась на кухню, превозмогая щемящую боль в сердце при виде когда-то ярких, а теперь поблекших цветов, изображенных на обоях. Снова возник перед ней, как живой, образ матери.

Она рассеянно опустила сумку на стол и осмотрелась. Росс, очевидно, был на работе, и Энн с сожалением подумала, что надо было предварительно ему позвонить. Но ведь ей хотелось самой совершить это как бы новое знакомство с домом!

Росс очень хорошо понимал, что все эти годы тяжелые воспоминания не позволяли Энн даже подумать о возможности возвращения, и поэтому сам время от времени приезжал к ней повидаться. Своего родного отца Энн никогда не видела. Он умер еще до ее рождения. Росс целиком заменил его. И, как настоящий отец, заслуживал куда большего внимания со стороны своей падчерицы, нежели та ему оказывала. Но это было свыше ее сил.

Около холодильника каблучки Энн резко застучали по кафельному полу. Она нервно глотнула воздух, стараясь отогнать мрачные мысли. Это было любимым местом матери и Джесси, а потому находиться здесь было сейчас невыносимо тяжело. Джесси вечно хотел есть, и мать постоянно старалась его подкармливать. В результате кухня стала центром жизни всего дома.

Долго оставаться там Энн не могла. Гораздо легче оказалось заставить себя подняться по дубовой лестнице на второй этаж. Хотя и здесь с каждой ступенькой она чувствовала растущее напряжение. Ей хотелось взять на память что-нибудь из вещей матери и Джесси и уже тогда покинуть этот дом навсегда, постараться напрочь забыть его.

Дом… Лицо Энн перекосила страдальческая гримаса, когда она открыла дверь спальни Джесси. После того как были убиты мать и Джесси, она уже не считала этот дом своим. Трагедия произошла в день окончания ею колледжа. Сразу после похорон Энн уехала отсюда, чтобы больше никогда не возвращаться. И лишь теперь решилась рискнуть сердечным и душевным покоем ради последнего свидания со своей памятью. Возможно, что она также рисковала потерять работу: редактор «Тайм» не страдал особой сентиментальностью и вряд ли ее понял бы. Как разъездной корреспондент Энн была обязана выполнять задание журнала, пренебрегать которым не имела права.

Она опустилась на край кровати Джесси. Почему Росс ничего не изменил в доме за прошедшие десять лет? Разве ему самому не стало бы легче без этих безмолвных напоминаний о постигшей семью трагедии.

Энн открыла прикроватную тумбочку. Вещи Джесси лежали в том же порядке, как и при его жизни. Ее внимание привлек вырванный из блокнота листок, на котором твердым почерком Джесси было написано одно имя — Ной Тэйлор.

Само имя заставило Энн улыбнуться. Ной Тэйлор — лучший друг брата и первая ее пылкая любовь, принявшая постепенно какие-то совершенно астрономические размеры.

Ной Тейлор был местным уличным хулиганом, которого боялась даже собственная мать. Замкнутый, угрюмый и одинокий, он во всем казался полной противоположностью Джесси. Пожалуй, единственное, что их объединяло, была ненасытная страсть к компьютерам. Все же они до самой смерти Джесси оставались близкими друзьями. Энн же включали в свою компанию только как маленькую сестренку, несказанно ее этим обижая.

Она не видела Ноя с тех пор, как тот вместе с Джесси окончил институт. Но, конечно, слышала о нем. Впрочем, как и любая другая ее сверстница, сколько-нибудь интересовавшаяся спортом. Ведь Тэйлор совершенно неожиданно стал профессиональным теннисистом. И не простым, а одним из самых ярких мировых светил. Для Энн это было тем более удивительно: она знала Ноя с самого детства и никогда не видела с ракеткой в руках. Интересно, остался ли он все таким же беспокойным и угрюмым? Видимо, нет. В газетах писали о романах Тэйлора с женщинами из элитных кругов, известными актрисами, профессиональными теннисистками и даже девушками-репортерами. Женщины любили его. В сознании Энн это никак не уживалось с образом молчаливого и грубого Ноя, каким она запомнила его с детства. Тогда он выглядел физически неразвитым, курчавые каштановые волосы были слишком длинными и постоянно падали на лоб. К тому же казались вечно непромытыми. Порой Энн даже не могла вспомнить их цвет.

Внезапно Энн охватило тревожное чувство. Она тут же поняла, что слишком долго думает о Тэйлоре, и резко встала с постели. Ей захотелось поскорее забрать кое-что из вещей матери и уйти из этого дома. Но сначала надо было успокоиться.

Ной отразил резкую подачу ударом слева. Когда-то он ошеломил своим приемом весь теннисный мир. Еще не знавший этого хрупкий одиннадцатилетний Мартин Хоуп все же высоко подпрыгнул, пытаясь достать ракеткой мяч. Но его подвел низкий рост. Мартин растерянно оглянулся и вдруг радостно закричал, показывая рукой на заднюю линию площадки:

— Аут! Ной, смотри — аут!

Ной, сознательно совершивший такой промах, добродушно улыбнулся.

— Правильно, аут. Снова твоя подача.

Он сделал вид, что поражен новой подачей Мартина, пропустил мяч и якобы проиграл всю партию. Ной притворился ужасно расстроенным, хотя в душе был очень доволен: Мартин сегодня играл лучше, чем он мог предполагать.

С тех пор как несколько лет назад Тэйлор вернулся в свой родной город, он усердно обучал заброшенных и забитых уличных подростков теннису, пытаясь открыть им заключенный в этой благородной игре мир радости и наслаждения. Ной побил самых сильных теннисистов мира, объездил почти все страны, галантно раскланивался с великими мира сего. И все же ничего не могло сравниться с тем удовлетворением, которое он получал теперь. Полные счастья глаза не знавших ласки ребят оказались наивысшей наградой, которую Ной когда-либо мог себе представить.

Мартин бережно, как бесценное сокровище, положил в рюкзачок одолженную знаменитым партнером ракетку.

— Ной! — с мольбой в голосе спросил он. — А как… Как долго мне можно будет здесь оставаться?

Ной с удивлением посмотрел на нервно покусывающего нижнюю губу Мартина. Синяки на лице, которыми наградил мальчика в целях воспитания отец, понемногу сходили. Все же Ной почувствовал, как в душе его нарастает глухая злоба против издевавшегося над собственным сыном изверга. И он мысленно пожелал Мартину на будущее не сносить ни от кого оскорблений, а отвечать ударом на удар.

— Ты можешь здесь оставаться столько, сколько захочешь.

Тэйлор вслед за Мартином взглянул через широкую зеленую лужайку. Там, на берегу океана, у самого обрыва, возвышалось громоздкое здание. Оно вполне могло бы стать жилым домом. Но вместо этого служило приютом для уличных мальчишек вроде Мартина. Приют имел название Тэйлор-Хаус. В нем вырос и сам Ной. Тогда его содержательницей была Розмари Тэйлор. Когда однажды ночью ей привели грязного плачущего десятилетнего мальчонку, назвавшегося Ноем, она дважды подумала, прежде чем взять его. Но все же взяла. А позднее в неведомом дотоле душевном порыве официально усыновила и дала фамилию Тэйлор.

— А вдруг они возьмут меня назад? — спросил Мартин, нервно ерзая на краю скамейки у боковой линии корта.

— Не возьмут, — успокоил Ной.

У него не хватило духу сказать мальчику, что никому, кроме самого Ноя, он не нужен. Никто не желал возиться с ребенком, переменившим не один детский приют. Считалось, что он неминуемо станет источником всякого рода беспокойств.

Они поднялись со скамейки. Ной сморщился от боли в левой коленке. В последнее время это повторялось все чаще. И Тэйлор знал, что в дальнейшем станет еще хуже. Горькое напоминание о том, что уже многие рассматривали его как отыгравшего свое спортсмена… И о том, что здоровье стало не таким, как прежде…

Ной ни минуты не жалел о том, что оставил профессиональный спорт. В свои тридцать два года Тэйлор все еще чувствовал себя молодым. Но даже если бы здоровье позволило ему возвратиться на профессиональный корт, он вряд ли согласился бы. Ной больше не мог выносить постоянной зависимости от рейтингов, чемпионатов, репортеров и болельщиков. Он хотел жить полнокровной жизнью, а в теннис играть время от времени, для поддержания здоровья. Желал помогать детям, взяв в свои руки управление приютом Тэйлор-Хаус. Стремился расширить уже начатый бизнес по производству и эксплуатации компьютеров.

Нет, у Ноя не было никаких сожалений о прошлом. И если порой и щемило сердце о чем-то утерянном, он старался немедленно отвлечься. И впрямь, чего еще ему недоставало?

Они прошли вместе через зеленую лужайку к зданию приюта. Мартин старался держаться на некотором расстоянии от Ноя, что болезненно отозвалось в сердце Тэйлора. Мальчик в своей жизни увидел уже столько злобы и испытал столько обид, что до конца не доверял никому. Даже здесь. И никто не мог бы понять его лучше, чем Ной, потому что он сам прошел через все это…

— Кто там? — испуганно спросил Мартин, показывая пальцем на крыльцо приюта, где в кресле-качалке сидела молодая женщина и потягивала какой-то напиток из высокого стакана.

Ной посмотрел сначала на стакан, в содержимом которого уже на расстоянии узнал пользующийся успехом лимонад Розмари. Потом взглянул в лицо женщине и от неожиданности застыл на месте. Энн Лей-верти… Это была она, единственное в мире существо, обладавшее просто-таки сверхъестественным даром делать из него дурака.

Взгляд Энн задержался на Ное. Брови ее удивленно поползли вверх.

Будучи подростком, Ной пользовался вниманием только двух особ женского пола. Первой была Розмари. Потому что он считался ее сыном. Второй же стала Энн, которая хвостом ходила за своим братом Джесси, а следовательно, и за Ноем.

«Кожа да кости», — говорили о Ное, когда он был еще подростком. Так продолжалось до тех пор, пока Розмари не нашла ему хорошего тренера по теннису. Занятия благотворно сказались на его физическом развитии. Когда же Ной обрел спортивную форму, то на несколько лет уехал из Сан-Рейо в длинное турне. После чего еще более окреп и возмужал. Теперь женщины уже смотрели на него совсем иначе. И не только они. Против собственной воли Ной вдруг превратился в товар повышенного спроса. Болельщики визжали от восторга, репортеры пытались прорваться в раздевалку.